Хвост Хорхоя

Попы прививают вкус.

Sat, 15 Oct 2005 15:20:27 GMT

Третьяковка сняла экспонат по требованию верующих

Грани.Ру

07.10.2005

Из экспозиции выставки "Русский поп-арт", развернутой в Государственной Третьяковской галерее, изъята работа современного художника Александра Косолапова. Генеральный директор ГТГ Валентин Родионов решил убрать ее после того, как получил возмущенное послание от имени верующих.

Как пишет в четверг "Коммерсант", экспонат называется "Икона-икра" и представляет собой фотоколлаж, на котором пустой оклад от православной иконы наложен на поле, сплошь заполненное черной икрой.

В письме к Родионову, подписанном прихожанами ряда московских храмов, сказано: "Свидетельствуем перед вами, что данный объект возбуждает в авторах сего письма социальную и религиозную ненависть и вражду".

Между тем сам художник отрицает обвинения в богохульстве и считает свое произведение всего лишь "комментарием к высказыванию Энди Уорхола о том, что в Америке "кока-колу" пьет и президент, и нищий". Александр Косолапов утверждает, что его коллаж призван передать "авторитарность" и "иерархичность" российской системы потребления.

Громкий скандал вокруг произведений современого искусства религиозной тематики разразился зимой 2003 года, когда шесть православных разгромили выставку "Осторожно, религия!" в музее имени Андрея Сахарова. Против них было возбуждено уголовное дело по статье "хулиганство", однако вскоре обвиненния с них сняли, а дело возбудили против организаторов выставки – по статье о разжигании религиозной вражды. В марте 2005 года суд удовлетворил иск погромщиков. Директор Музея и общественного центра имени Сахарова Юрий Самодуров и сотрудница центра Людмила Василовская были признаны виновными и приговорены к штрафу в размере 100 тысяч рублей.

Заявление пресс-службы ГТГ

Сложилась конфликтная ситуация вокруг произведения Александра Косолапова "Икона-икра", представленного на выставке "Русский поп-арт"... В данный момент дирекция музея приняла решение снять работу из экспозиции. Это решение было принято с целью предотвращения возможного разрастания конфликта музея с авторами обращения. Мы рассчитываем на понимание представителями средств массовой информации деликатности подобной темы и ситуации, а также на осознание того, что Третьяковская галерея – государственное учреждение, не имеющее права провоцировать в обществе конфликты любого рода.

"Коммерсант", 06.10.2005

Александр Косолапов, художник

Не вдаваясь в обсуждение мотивации утверждения, что моя работа возбуждает "социальную и религиозную ненависть", полагаю, что решение о снятии работы под давлением группы граждан является беспрецедентным случаем в практике музея мирового уровня и оскорбительным лично для меня как художника.

"Коммерсант", 06.10.2005

О вандализме и терпимости

Андрей Ерофеев

13.10.2005

Cуть конфликта, разыгравшегося на прошлой неделе вокруг Третьяковки, выставки "Русский поп-арт" и снятия из экспозиции работы Косолапова "Икона-икра", состоит, на мой взгляд, в следующем:

Cвященнику Смирнову Дмитрию Николаевичу не нравится авангардное искусство. Он убедил преданную ему группу из 50 прихожан и единомышленников (из Москвы и других городов) подписать сочиненное им письмо. При этом подписанты на выставке в Третьяковке не были и произведения Александра Косолапова не видели. В этом многие из них мне лично признались по телефону. Таким образом, налицо всем нам хорошо знакомый по советским временам прием сфабрикованного возмущения "трудящихся". В последних строках письма подписанты угрожают директору Третьяковки расправой. Мол, не отреагируете на наше заявление – "примем меры". Директор отреагировал – распорядился снять произведение с выставки. Хотя до появления этого письма и он, и прочие наши руководители эту картину видели, обсуждали и оставили ее в списке экспонатов выставки, коллегиально решив, что никакого святотатства и богохульства в этом фотомонтаже нет. Более того, эта работа совершенно замечательна как емкий и всем сразу понятный бренд России – в едином знаке она синтезирует и духовные (икона, "черный квадрат" Малевича), и потребительские символы наделенные ясночитаемой национальной принадлежностью. Косолапов создал новый знак, который, наконец-таки, не связывает русскую идентичность с пьянкой или дракой, со "Столичной" или с "Калашниковым", а выдвигает на первый план вещи хотя и совсем разные, но безусловно благородные и по-своему уникальные.

Ничего плохого в икре нет. Уверен, что ее столь торжественное изображение могло возбудить у священника и его паствы лишь здоровое чувство аппетита. Однако же, в письме они заявляют, что заразились от картины Косолапова вирусом "социальной и национальной ненависти и вражды". Чушь, конечно. Но допустим, что так оно и есть, что создание рук художника, действительно, может зародить в душе человека столь бурные отрицательные чувства.

А теперь перевернем всю ситуацию зеркальным образом и представим, что я как-то раз захожу к г-ну Смирнову в его церковь и вижу там нечто эстетически настолько неприемлемое, убогое, безобразное (какую-нибудь резьбу или литье хотьковских фабрик), что возбуждаюсь точно такими же как и у его подписантов чувствами "ненависти и вражды". Пишу Патриарху письмо, в котором требую "принять меры" и подписываю у 50 друзей-художников. Сдабриваю это письмо угрозами. Что будет? Кто-нибудь меня послушает, кто-нибудь хоть пальцем пошевельнет? Меня просто сочтут сумасшедшим, а письмо выбросят в корзину.

Следовательно, вопрос вовсе не в картине Косолапова (на выставке "Русский поп-арт" это не единственное произведение, в котором имеются изображения церковного реквизита и, не будь работы Косолапова, привязались бы к ним); вопрос вовсе не в самой выставке "Русский поп-арт", которая кому-то там не нравится (ни одна выставка не делается с целью понравиться всем). Вопрос в том, что это письмо напугало директора Третьяковской галереи г-на Валентина Родионова и он убрал картину в запасник.

Между тем, этот человек отличается совсем не пугливостью, а, скорее, благоразумностью. Но г-н Родионов сопоставил некоторые факты последних лет – нападение возбужденных верующих на выставку "Осторожно религия", закончившееся уничтожением большинства экспонатов; нападение православных активистов на галерею Марата Гельмана на "Арт-Москве", также повлекшее гибель произведений; нападение верующего боевика-одиночки на выставку "Сообщники" у нас в Третьяковке этой весной, приведшее к полному разрушению работы Шабурова и Мизина. Все эти вандализмы остались безнаказанными, ни правосудие, ни милиция на них не отреагировали. И поэтому новоявленные православные вандалы достигли своей цели – их стали воспринимать реальной угрозой здоровью людей и сохранности вещей. Вот и наш директор, поколебавшись, решил: скорее всего смирновские подписанты никакие не потенциальные погромщики, а просто введенные в заблуждение люди, но, как говорится, береженого бог бережет. И перестраховался.

Вопрос – правильна ли и плодотворна ли политика уступок в отношении агрессивно настроенных радикалов и их сторонников? Весь исторический опыт ХХ века, в частности, страшный опыт самой РПЦ и горький опыт Третьяковской галереи, пытавшихся с разных сторон противостоять накату сталинизма курсом "гибких" отступлений вопиет о безнадежности этого пути. В частности, у нас в 1930-е годы руководство ГТГ снимало из залов картины "формалистов", полагая, что тем самым прикроет и сохранит для зрителя произведения более умеренных мастеров. Не тут то было – не удалось спасли ни экспозиции, ни даже самих себя. Разрушения, которые от атеистических вандалов претерпела Православная церковь, вообще не поддаются описанию. Важно извлечь правильные выводы из этих не очень давних трагедий.

Нужно научиться, г-н Смирнов, прежде всего, не хамить, вежливо разговаривать, аргументировать, а не угрожать. Политику "наездов" желательно заменить уважением позиции меньшинств. Действительно, круг создателей и почитателей современного российского искусства куда меньше того слоя наших соотечественников, которых привлекла к себе Православная церковь. Современное искусство лишено сегодня столь высокого властного покровительства, которым, возможно, Вы располагаете. Тем не менее, это не значит, что позволено "прогибать" художников, силой и шантажом затыкать им рот и лишать их права выставлять свои произведения. Вам надо признать, если Вы ответственный общественный деятель, а не самодур, что музей – особая зона показа иного, внецерковного духовного опыта. Не нравится – не ходите, никто Вас силой туда не тащит.

Во-вторых, наш горький исторический опыт показывает, что необходимо сознательно и активно противостоять провокаторам и "поджигателям" гражданских конфликтов. Вандализм – это совсем не стихийная реакция нормального человека. Не понравилось кино – человек выключает телевизор, а не запускает в него утюгом. Вандализм – это спланированная акция тех личностей, которые в силу своей умственной или духовной ущербности не имеют шансов легальным и мирным способом сделать публичную карьеру. Таких людей – единицы. Но своими поступками, действиями, письмами и высказываниями они отравляют духовный климат всего российского общества, выставляют нашу страну на посмешище всему человечеству. Провокаторы водятся во всех профессиях, есть они и среди художников. Берусь доказать, что Третьяковская галерея настойчиво отсекает попытки этих личностей прорваться в музейные залы. Хочется думать, что не меньшую нетерпимость к провокаторам в своей среде проявит и Православная церковь.

Москва, 10 октября 2005

По поводу сокращения "ПП".

Fri, 14 Oct 2005 02:50:12 GMT

Никакого плагиата, "Пир победителей"

Последняя треть первой главы "ПП"

Fri, 14 Oct 2005 02:46:56 GMT

- А майяр у вас остались?
- Ну, ты же видишь меня.
- Ты – без вопросов, а остальные?
- В том виде, в котором были раньше – нет. А так – есть духи, есть те, что перерождаются всякий раз в новых телах, сохраняя прежнюю память, один любитель уже не первую жизнь в орочьем теле живет, философ рукопашного боя... «Поиск просветления путем удара по башке... Часовая пробежка по острому щебню, как лучшая медитация перед схваткой...» У вас такие гуру тоже имеются, знаю. Вобщем, неисправим. А кое-кому пришлось бежать вместе с хозяевами.
- Так ты еще раз явишься?!
- А что, не стоит? Или, может, ты – к нам?
- Мне-то зачем?
- Тебе же нужна информация. И я, заметь, не спрашиваю, для чего. А нам... – Курумо ненадолго задумался, так что я не слишком верю, что ему действительно нужно то, что он заказал. Все то, чем набит мой рюкзак – лишь повод втравить в авантюру, а причину этого выясним на месте.

- Ты... хотела говорить с Орма? Идем, веду, - эльф, оказывается, знает русский?
Наверно, я тут далеко не первый гость. Впрочем, судя по тому, как парень стесняется, подобные визиты не слишком обычная вещь. Или виною непривычный наряд? Нет, скорее всего, эта странная «стрижка». Что с тобой приключилось, глазастик, что тебя так обкорнали?
Впрочем, раз так, спрашивать лучше не буду.
- Идем, - говорю. – Вообще-то, если не слишком торопишься, давай познакомимся. Я – Ольга, откуда – ты, наверное, знаешь.
- Меня зови Элемет, можно – Эльм, так все тут называют, - эльф усмехнулся. – Хоть это слово нет смысла.
- Приятно с тобой познакомиться, Элемет, но лучше пойти помедленнее, а то я за тобой не поспею.
- Поспею? Как так? Поспевают плоды, - узенькое личико вытянулось еще сильнее, брови удивленно изогнулись.
- В русском слова многозначны, что значит, можно понять из контекста, ну, то есть, смысла всех окружающих его слов.
- А-а, понятно... – паренек пошел тише, причем, совершенно не глядя под ноги, а уставившись на меня наивными голубыми очами какого-то анимэшного разреза.
- По-русски можно вместо «понятно» сказать «ясно», и вместо «помедленнее» - «потише». Кто тебя учил?
- Я сам учился, многие приходили, с вами лучше так, чем на синдарин или квенья.
- Почему?
- Мне стыдно, как вы говорите.
Да, поразительная наглость – коверкать чужой язык вполне допустимо, а слушать, как твой коверкают – стыдно. Пока удивлялась этому, вышли из леса, невдалеке показалась деревня.
Пара приземистых бревенчатых срубов сразу же за воротами, дальше – монструозное сооружение из дикого камня (цокольный этаж) и дерева – второй и третий. За ними – прогал, а уж совсем далеко – совершенно нормальные коттеджи, какие вполне могли бы украсить подмосковный пейзаж. Новые, добротные, крытые черепицей. Кристально-чистый воздух струился над разогретыми крышами, словно вода, в гуще осыпанного ягодами кустарника пересвистывались щеглы, где-то вдалеке мычала корова. Все это мало напоминало знакомую из литературы дикость Восточной границы, когда бы не стайка детей, пронесшаяся мимо нас по дороге. Черты их смуглых лиц явно указывали на дальнее родство со «страшно ужасными орками», а стремительность и какая-то звериная грация бега не оставляла сомнений в их происхождении.

Орма не торопилась выйти к нам, и я, дожидаясь ее в просторной зале общинного дома, все гадала, похожа ли она на ту бабку, что снилась мне дома, на Арде-2 (тьфу, на Земле, не хватало еще тащить к нам их терминологию). Эльф с видимым удовольствием скинул косуху, оставшись в рубашке, которую я про себя окрестила «этнической».
- Я знаю, многие из пришельцев несут с собой... э... питье...
- Выпивку?
- Да.
- А что, запрещено?
- Нет, но... я бы мог у тебя купить.
- Неужели у вас так строго с этим, чтобы проносить контрабандой?
- Нет-нет, просто я скупаю... экзотическую...
- Посуду?
- Нет, вы... пивку, - с усилием произнес Эльм и сглотнул.
Все! доигралась! Выходит, сны – не такие уж фантазии, и несчастный эльф, оказывается, еще и крепко «пильф», иначе оркам, которые сами не отличаются трезвенничеством, не пришлось бы оберегать его от «зеленого змия». К счастью, орочья бабка явилась раньше, чем у меня возникла необходимость врать Эльму, уверяя, что спиртного с собой не ношу.

Бабка хороша! Квадратная фигура в кожаном «брючном костюме», не менее «этническом», чем рубашонка эльфа, седые патлы, перехваченные на лбу широкой черной лентой, руки в сплошной татуировке, уходящей под закатанные рукава, рожа широкая, цвета темной бронзы, морщин, вроде, не слишком-то много (учитывая, что перевалила за двухсотлетний возраст), глаза из-под мохнатых бровей сверкают, ни дать, ни взять, местная баба-яга, только избушка у нее не на курьих ножках, а на мощном постаменте, и повместительней.
- А, контрабандой промышляем! – старуха говорит по-русски почти правильно, но медленно и с каким-то гортанным придыханием, наводящим мысли о том, что, как ни игнорируй различия рас, а глотка у орков иначе устроена. – Выкладывай, погляжу.
Вытаскиваю из рюкзака пару десятков филодорских колготок со склада, косметику с распродажи, тефлоновые скатерти, купленные в китайской общаге. Бабка брезгливо распаковывает по паре упаковок, тянет когтями колготину, ковыряет тени, потом вытирает коготь о штанину.
- Это бросовый товар, все везут. Но, так уж и быть, по две серебрянки за чулочки, по одной – за мазилки, а за скатерти все вместе дам не больше трех, - и отсчитывает изрядное количество мелочи.
В мозгах клинит, когда я подсчитываю, сколько будет стоить полновесная горсть серебра на нашей стороне. И вытаскиваю четыре титановые лопаты. Бабка хмыкает.
- Что вы никогда не умели обрабатывать, так это – мифрил. Такой сплав нельзя пускать на лопаты! Расточительно... Ладно, возьму по цене металла.
Еще четыре горсти серебра. Я, конечно, понимаю, что по здешним меркам меня наглейшим образом обувают, но не собираюсь противиться. Даже, продай я это серебро знакомой ювелирше по более чем дружеской цене, в накладе я не останусь. Только у меня план иной.
Наконец, открываю боковой кармашек и вытаскиваю семена и черенки. Бабка смотрит во все глаза.
- А это – что?
- А это, - отвечаю. – Черенки четырех антоновок, Белого Налива и Ранета Семиренко, а семена – амарант, вигна, томаты Бычье Сердце и Сибирский Скороплодный, картофель Лорх.
- Врешь!
- Черенки в своем саду нарезала, а семена – что в Ботсаду собрала, что по деревням выпросила. Для посадочного материала картофеля у нас еще рано, да и не осталось ни у кого Лорха, пришлось по опытным станциям помотаться, нашла. Но, увы, доказательств того, что сорта соответствуют, не могу предоставить, разве что все это у вас приживутся и отплодоносят...
- Не у нас, в Ласгален, у Трандуилыча все плодоносит...
- Где? – спросила я, хотя стоило, скорее, спросить «у кого».
- На Поганище! – свирепо рявкнула бабка, но потом, опомнившись, сбавила децибелы. – У каждого мира свое Поганище. Когда Трандуилов сынок вернулся, никто и предположить не мог, что за пятьдесят лет он прижмет к ногтю все Средиземье.
- Но как? – мне интересно, конечно, почему вернулся из-за Моря Леголас, но «Средиземье к ногтю» - это вообще нечто невообразимое.
- Сперва – районирование пшеницы для Северных Земель, потом – засухоустойчивые сорта для Харада, и, главное, лет через пять все они вырождаются, и снова-здорово, закупай семена! А без этого – прогоришь. Конкуренция, мать ее...
Ай да Трандуилыч, ай да Мичурин! Вот уж не думала, что эта мановарь с детским лицом способна на коммерческий ход! Или отец ему подсказал?
- Педо Трандуилион, кон эн Ласгаллен, Орма.
- А ты не выёживайся, Эльм, молчи или говори по-ихнему.
- Так вы мне советуете обратиться к Лихолесскому принцу? – прерываю я перебранку.
- Нет-нет, что ты, мы заплатим, хорошо заплатим, - старуха торопится, видно, сделка пахнет золотом. Спасибо Саруману, просветил. А я ведь подвох подозревала, семена взяла так, для отмазы. Надо было брать больше, да, пожалуй, в следующий раз накопаю и саженцев. Как раз аралия манчжурская разрослась на две грядки. Сейчас-то, все равно, сделка будет безденежной... эх... окидываю жалостным взглядом изрядную горку серебра и отодвигаю ее от себя.
- Уважаемая Орма, у меня к вам предложение. Вместо денег я прошу у вас возможности ознакомиться с документами начала Четвертой Эпохи, что хранятся у вас. Для этого мне нужны не только они, но и заслуживающий доверия переводчик. А также – бумага и писчие принадлежности. Перевод надо записать.
- Вместо денег?
- Да.
- Эльм!
- Слушаю.
- С законниками все уладил?
- По строительству дороги – да, а по делу Корны слуха-ание через две недели.
- Уговорил! Окажешь даме помощь (кивает на меня). Переведешь кое-что. Да не волнуйся, там адуни, только дореформенный. Оплата? Какая оплата? Ты что, не понял – это не мое личное дело, а дела общины. А я для кого, интересно, стараюсь? – эльф пытается возражать, языка я не понимаю (это и есть адуни?), но Орма машет на него рукой. – Все, свободен.
Эльм выходит, но на пороге подмигивает мне, и я понимаю, что он хотел бы сказать. Это что, осанве такое? Но, даже если так, совету затариться выпивкой следовать не стану. Не хватало еще ссориться с орочьей общиной... если даже старуха выглядит как средних размеров танк, то какие ж у них мужики? Скрутят, как щенка, да и выкинут обратно.

Вторая треть первой главы "ПП".

Fri, 14 Oct 2005 02:44:46 GMT

Я поднимаюсь, как есть – в длинной ночнушке я гораздо больше похожа на привидение, чем то, что ко мне заявилось. Гостенек брезгливо осматривает это пугало и, не вставая, начинает тыкать в меня пальцем.
- Эй, ветеринар! Тише! Ты че, «Ночного Дозора» насмотрелся?
- Не понимаю, как художественный фильм может изменить методику, - отвечает рефлексотерапевт-самоучка, впечатывая холоднющий палец в очередную «точку». – Это ваши же наработки, Уманского вон хоть прочти, а не веришь – давай, восточные трактаты штудируй, хоть у них на крупицу смысла три ведра чистейшей воды.
- Я-то думала, ты...
- Не, это непозволительная роскошь – силой лечить, к тому же, у бесплотного духа ее накапливается немного, не то, что у вас, при соответствующей тренировке...
- Научишь?
- А тебе зачем?
- Шоб було.
- Не, не будет... У любого действия должна быть какая-то цель, иначе придется тебе преследовать чужие цели, жить чужими интересами.
- А какая устроила бы тебя самого?
- Меня? Твоя цель? Это уже интересно. То есть, ты хочешь сотрудничать со мной...
- Просто хочу выяснить, что тебе нужно.
- Мне? От тебя? А почему ты решила, что мне от тебя что-то нужно?
- Ну, только не надо о бескорыстье. У меня есть один «друг», тож дух бесплотный, так имеет свой интерес.
- Считай, что ты мне интересна. Как представитель человечества... вашего мира.
- А каков принцип отбора?
- Дух не может заявиться без приглашения. А ты мной интересовалась.
- Не тобой, орками.
- Сначала – орками, после – мной. А я – вашим миром. Ардой-2. Судьбы наших миров в чем-то схожи, но вы прошли почти вдвое больший путь.
- ??
- Ваша обозримая история составляет чуть более шестидесяти тысяч лет. Правда, известная в большей или меньшей степени – не более тысячелетия. Кое-какие обрывки остались в пределах восьми-десяти тысяч, дальше не помогает даже археология. Это как если бы мы постарались раскопать... ну... Белерианд, к примеру. Один из интереснейших континентов у вас вообще лежит под ледяной шапкой. Кстати, если выживете в следующей встряске, еще появится возможность там хорошенько порыться. Постарайтесь не передОхнуть, ладно? Мне страшно хочется взглянуть, как вы все это осмыслите.
- А что, эта «встряска», она уже скоро?
- Если сами не устроите ничего глобального, достанется твоим внукам, в противном случае – раньше.
- Но почему ты так решил?
- Умение наблюдать и делать выводы. Планета живет, меняется, и ее общее состояние вполне прогнозируемо на пару-тройку столетий. Это, примерно, как человек, которого начинает «ломать», справедливо полагает, что температура тела через полчаса вряд ли будет нормальной. Беда в том, что вы свою планету совсем не знаете. Вместо того чтобы добывать насущные знания, устраиваете идиотские разборки вокруг умозрительных понятий.
- А вы, что, поступали умнее?
- Мы? Мы тоже наворотили немало... Но, хотя бы, не потеряли того, что узнали. Вы же всякий раз ломали под корень, и первое, что делал победитель – это уничтожал все материальные носители прежней информации, одушевленные и неодушевленные. Из того, что вы помните... Зачем было выживать с Земли долгоживущие расы? Чем они вам помешали? Ах, да... Для вас важнее была сиюминутная власть над соплеменниками, которая тем выше, чем меньше они знают о прошлом... Долгоживущие были умнее. Они не стали ждать вашей «милости» и сбежали. Большинство «мостов», «лазов» и «тоннелей», которые теперь соединяют два наших мира, сделаны ими. Уходя, обособляясь от вас, они расширяли пространственно-временную область вашего мира, натягивали, так сказать, оболочку, пока она в некоторых местах не лопнула. Благодаря этому стало возможно перемещение даже материальных объектов. Единственный недостаток – временная неопределенность. От нескольких часов до нескольких десятилетий. Тут уж ничего не попишешь. Отправляясь «в гости», будь готов, что, проведя там пару часов, можешь вернуться в то же место как через пару минут, так и к совершеннолетию внука. Впрочем, духов эти проблемы не касаются, как и ваших... шаманов... «экстрасенсов» во время их «путешествий». Еще бы интерпретировали они их адекватно.
- Но, может, это к лучшему? Что было бы, если к вам бы повадились шастать все, кто ни попадя?
- Не-а. Сперва найди, где пролезть. Спорю, живя в Москве, ты даже не знаешь, что тут, почти в самом центре, есть одно прекрасное место. Могу даже дать ориентиры. И посмотрим – найдешь или нет. Красный дом с зелеными ступенями. Как – с зелеными? Догадайся сама. Три этажа, подвал, хорошая кирпичная кладка. Нежилой. Закрыто на реконструкцию, но уже много лет никто ничего там не делает. «Странности» в нем происходили с момента постройки. Точнее – выемки грунта. Ну, да, подвал. Просто случайно начали строить в таком месте. Наткнулись, как теперь называют, на «следы стоянки времен неолита», не разобравшись, выкинули, а потом... Интересно?
- Да не очень. Купец (особнячок-то купеческий?) торопил с окончанием стройки, архитектор был немец, а если там что-то и случилось с рабочими, вполне могли списать на русское пьянство. Верно? Ты мне лучше другое скажи. Проф у вас гостевал?
- Кто?
- Ну, Профессор, Толкиен, JRRT. Я-то ведь, честно и откровенно, считала, что он вашу Арду придумал, чтоб восполнить, так сказать, нехватку чисто аглицкой мифологии.
- А!!! Какой кайф! Опять этот «проклятый вопрос»! Нет, я вас люблю. Не лично тебя, но вас всех, толкинутых. Вы нашли непробиваемый танк, просто идеальное средство для отсиживания на грани двух миров, чтобы и туда заглянуть, и здесь свои убеждения сохранить, и мозгами не двинуться. Одно из лучших достижений коллективного разума. А я кто, по-твоему?
- Персонаж, астральное образование по типу эгрегора. Возможно, со вселившимся в него мелким духом-трикстером. Вот и дурачишь меня.
- Логично. А теперь подумай. Проф – так ты его, кажется, назвала, говорил, что многое он писал как бы под диктовку извне. Даже указал источник – «мудрые с Эрессеа», еще кто-то, важно одно – источник не был безлик или равнодушен к нему, как была бы равнодушна любая запись, книга, даже «книга бытия», если хотите. Многие ваши «экстрасенсы» используют именно «записи», безличный источник информации – он самый объективный.
- Плавали, знаем. Поиск вещей.
- Поиск пропавших вещей, людей. «Диагноз – по фотографии». Когда это, конечно, не шарлатанство. Ты знаешь, как считывать.
- А тут и считывать ничего не надо, видно сразу и все. В комплексе. Главное – в нужном месте эту «книгу» открыть и не домысливать ничего.
- Вот именно. Ни голос, ни «проводник», но «вИдение». Когда есть нечто, которое «диктует» тебе, происходит, скорее всего, «общение с духом», и тут возможно любое искажение информации, если не прямая ложь. Достаточно честные «экстрасенсы» не доверяют подобным источникам. Для человека, не отягченного экстрасенсорными способностями, наоборот – это единственное средство прорваться за грань реальности. Способствует ему лихорадочное состояние, как сейчас у тебя. Кстати, как самочувствие?
- Сам видишь, лучше. Во всяком случае, не трясусь, будто осина под ветром.
- Ну, вот и хорошо. Иди, завари кофе. Да-да, я тоже его люблю. Да не бойся, не пропаду... поговорим еще, у тебя вопросы интересные. И еще пришла мне охота поворошить ваше болото. Ох, и забулькает!
А вот когда кофе булькает, это непорядок. Шапка пены должна подняться и стоять нерушимой, пока в глубине кастрюльки идет напряженный процесс экстракции кофеина и вкусо-ароматических веществ. Турка мне не подходит – я так и не нашла конической посудины подходящего для моих потребностей в этом напитке объема. Кошки фыркают, но кружат рядом с плитой, ожидая, что кофе мы не станем пить без бутербродов, но они ошибаются. Кофе – все, жрач – ничто, когда есть кофе. Не понимаю людей, что пьют наш слабый, по сравнению с неотогнанным, натуральным, напиток из кокетливых крошечных чашек. Пара полулитровых керамических бадеек – вот что нужно для ночного чаепития. О, слово «кайф» недаром считают производным от «кофе»!
Если не можешь найти черную кошку в темной комнате, достань кусочек свежего мяса, если не можешь найти свежую мысль в светлой своей голове, выпей черного кофе.
- Так ты говоришь, Профа элементарно надули?
- Нет-нет, ни в коем разе! С ним были предельно откровенны, информацию давали сколь возможно объективную. Просто – «меня обманывать не нужно, я сам обманываться рад». Он хотел невозможного. Проникнуть в прошлое, равно, как и в будущее – нельзя. Первого – уже нет, второе – еще не существует. Любой объект есть в единственном экземпляре, и он не размазан по временам, как масло по хлебу. В том времени, которое он прошел, если пользоваться пространственными понятиями пути для временнЫх процессов, теперь находятся другие объекты, обычно – объекты другого мира, отстоящего на несколько единиц от вашего. Изредка они весьма схожи с теми, что вы ожидали там обнаружить. Но все равно, мир – другой, и объекты – другие. Профессор, всей душой стремясь увидеть далекое прошлое, благодаря этому стремлению нашел другой мир, а его желание вписать недостающие страницы в историю Земли и некоторое сходство миров породило вполне простительное заблуждение. Заблуждение это не прошло мимо внимания тех, кто встретил его, но сказать эту правду – значит, разрушить весь интерес. А нам хотелось наладить с вами контакт. В Арде только началась эпоха технического прогресса, надо же было узнать, к чему он может привести.
- И впечатление от увиденного было весьма удручающим.
- И да, и нет. Если смотреть глазами Профессора, то да, но ведь надо быть объективным! Антибиотики, к примеру, у нас появились только благодаря вам. Очень действенное средство, хоть и жесткое. Кто-кто, я технологию спер. Эльфям оно фиолетово. Они телескоп сейчас строят. Долгострой классический, по-вашему говоря. Как затащить столько материалов на восьмитысячник без авиации? А? Орлы? О-ооо, я угораю! Нет, ребята, у вас в голове полная каша. Кончились времена дармовой силы, все, проехали и забыли. Вместе с глобальным мордобоем, кстати. Когда бы валар вовремя не... хмм... отправились в далекое путешествие, из них бы наши бессмертные патриеты подушечки игольные сделали. Кто, спрашиваешь? Эльдар говорят: «Пусти средиземца в Аман». Возвращенцы еще в конце четвертой эпохи им все вверх ногами поставили. Вы бы сказали: хлынула пассионарная масса. Видел рисунок – нет, эльфы карикатур не делают, искажать природу не станут, это просто... портрет Глорфиндела в не слишком удачном для него ракурсе... и взгляд, который много обещает... политическим противникам. Я тебе как-нибудь расскажу об Аманском кризисе и становлении конституционной монархии. Не сейчас, ночь на исходе. Есть какие-нибудь мелкие вопросы?

Довожу до ума "ПП". Замечания приветствуются.

Fri, 14 Oct 2005 02:42:22 GMT

Пир победителей. Апокриф-продолжение ВК.

Примечание.
Черный апокриф, агнст, OC.

Посвящается Гэлаану.

Ты только не молчи. Один экран
Мне освещает путь в кромешной ночи.
И не налипнет пыль далеких стран,
На башмаки тяжелые орочьи.

Жизнь анонимна в городе чужом.
И я лишь рада одичанью здешнему.
Прокуриваю озверелый дом,
Леплю кошмар и в интернет подвешиваю.

Густеет лето ожиданьем гроз,
Народ потеет новой диктатурой,
Оживший человеческий навоз
Вдруг предстает реальною фигурой.

Спасенье от реальности? Нигде.
Земля и Арда прочной пуповиной
Привязаны. Сказанье о беде
Вдруг прорастет из шуточки невинной.

Безумное желание – в траву
Залечь, затихнуть – не спасет от танка,
И остается лишь кольцо рвануть,
И остается шанс – пойти в атаку.

1. Я – контрабандистка 8-)).

Когда я входила в этот дом, на дворе было лето, жара под тридцать и безлюдье отпускного сезона. Москва томилась в пыльном смоге, колыхалась в душном мареве, дробилась в слюдяном блеске зеркальных окон банков, офисов и гостиниц. Вода, разбрызгиваемая поливальными машинами, высыхала на лету, кондиционеры пахали на пределе возможностей. Подошвы ботинок оставляли едва заметные вмятины на асфальте, рюкзак, набитый до не застегивающегося состояния, пригибал к земле, как Морской старик – Синбада. Центр, чуть заполдень, пустынно, редкие машины и еще более редкие пешеходы. Вся жизнь сосредоточилась за наглухо закупоренными окнами, рядом с кондиционерами и кулерами. Никто и не заметил, как я отогнула сетку и нырнула в дом дореволюционной постройки, «поставленный на реконструкцию», замороженную лет, эдак, дцать назад.

Когда вышла, была осень. «Славная осень, здоровый, ядреный/ воздух усталые силы бодрит». Вокруг шумел лес, с деревьев осыпалась листва, пылающая всеми оттенками от кадмия лимонного до темного кармина, небо сияло пронзительной синевой, а солнце не столько грело, сколько слепило глаза. Я осмотрелась. Никто меня не встречал.

Вскоре обнаружила тропинку и двинулась по ней, ожидая, что уж куда-нибудь она меня точно выведет. Не успела сделать и сотни шагов, как услышала негромкий оклик.
- Аи, мелдис! Алаэ... стои там, далее болото.
Ко мне шел паренек в поношенной косухе и чудных штанах, явном самостроке. Волосы, неровно подстриженные, светлые и легкие, как семена одуванчика, реяли вокруг узкого лица, создавая подобие нимба, что, вкупе со странной одеждой, создавало комический эффект. Когда, минуту спустя, он оказался рядом, я поняла, что пареньку этому лет тыща будет, ежели не больше. Лицо – явно не человеческое, тут и ушки смотреть не надо. Значит, попала по адресу.

Да, наверно, стоит рассказать предысторию этого путешествия. Началось все еще весной, третьего марта. Простыла я тогда жутко, не долечившись, пошла на работу, полчаса тряслась в нетопленой электричке и свалилась с пневмонией.
Температура – под сорок, мозги отравлены какашками пневмококков, глючит не по-детски. Все, что произошло дальше, можно было бы посчитать заведомым бредом, кабы не сегодняшнее путешествие.

Ну, во-первых, хоть я и сенс порядочный, но кошачьих разговоров раньше не слыхала. А тут...
Итак, лежу под тремя одеялами, мерзну. Кошки вокруг меня расселись, консилиум собрали. Злобель говорит – «давайте ее греть, а то ведь совсем замерзла». Мява фыркает – «да она еще холоднее обычно бывает, и ничего, живая». Медведка: «а люди вообще скоты холодные и неблагодарные». Злобель на нее зашипел и врезал по морде. Он у меня такой, как что не по нему, в драку лезет. Уличный котик. И Мяву с помойки взяла. А Медведка – домашняя генерация, маде ин Загорянка, вот и выпендривается, потому что жизни не знает. Зато – самая крупная и пушистая. Бой-баба. Вот Злобель забрался ко мне на грудь, распластался, как тряпочка, греет, старается. Мява куда-то свалила, а Медведка уселась прямо на стол и наблюдает, что дальше будет. Мява явилась вместе с призрачным вороном, причем они переругивались так, что из комнаты слышно было. Я всегда предполагала, что моя черно-белая киса знается с духами, но чтобы так накоротке – обзывать Хоргу помоечной шваброй и облезлой вороной... Хорга лениво отругивался.
- Я тебе что, лекарь? Я те дам когти протягивать... В глаз хочешь? А?
- А мне пох, лекарь ты или нет. Если ничего не делать, хозяйка – ПОДОХНЕТ! Кто тебя тогда, такого умного, будет слушать?
- Лан-лан, молчу. Только я и вправду не лекарь. Привести, что ль, кого? Только ты вслед за мной не ходи – пропадешь на этих дорогах. Ну, кошка, кошка... а жизнь-то одна, и своя, не казенная. Йуб?
- А ты у меня тут не матюкайся, ишь, моду взял! – Мява орет площадным голосом, и мысли у нее столь же зловредные, что и тон кошачьего ора. Но мы все – и ворон, и Злобель, и я – прощаем ее закидоны. Ну, не хочет киса на помойке вновь оказаться, понять можно. Сама вон на морозе всего каких-то тридцать минут посидела, и вот, на тебе – свалилась. И все же, кого он приведет?

А, во-вторых, привел он совсем не того, кого я ожидала.
Пока ждала, то ли заснула, то ли в полубреду-полуотключке лежала, только чувствую, пространство вокруг меня изменилось, когда совсем темно и кто-то в комнату входит, пусть даже он совсем неслышно войдет, то конфигурация пространства меняется, и ты, если захочешь, можешь это почувствовать. А я с закрытыми глазами лежала, так что эффект еще ярче проявился. Присел на кровать – прогнулась обшивка. Слегка. Не человек, только делает вид. Открываю глаза. Темный силуэт, темнее ночной темноты, длинный, худющий.
- Гульчатай, покажи личико-то!
- А какое из всех? – отзывается гость.
- Ну, какое привычнее.
- Кому привычнее – тебе или мне?
- Мне, конечно. Ты, вообще, кто?
- Смотри сама.
Темная фигура преобразуется сперва в молодого человека, из тех, кого моя бабушка называла «бледной немочью», черноглазого и черноволосого, потом – в препротивного старикана с длинной седой бородой, после сменяются еще два-три промежуточных облика, наконец, высвечивается то, что мне нужно – мужчина лет сорока с ехидной улыбочкой на холеном лице, извивающейся над аккуратной светлой бородкой.
- Курумо, если не ошибаюсь? А какой из обликов действительно твой?
Саруман ухмыляется.
- Ни один из них. Это все – ваши представления обо мне.
- А зачем тогда маскарад?
- Чтобы сама признала. Облик, на самом деле – полная чушь, прекрасно можно обходиться и без него. Если, конечно, не собираешься устраивать «закат солнца вручную». А управление, девонька, осуществляется на уровне информации, так что тут удобнее именно бесплотному духу.
- Ну, сейчас на бесплотного ты не тянешь. Ворон позвал?
- Он. Давай-ка вставай, хватит валяться. Кто там говорил: «Пока шевелишься – жив, как лег – так и помер»? Не ты, разве?

Игрунька от Лайф:

Sun, 25 Sep 2005 17:31:59 GMT

Вы выбираете из моего списка интересов один интересный вам, пишите его в комментарии, и я объясняю, что это, почему оно там и что я о нём думаю. При этом вы постите эти правила у себя в журнале, где уже я (и не только я) выбираю один из ваших интересов. (c)

Кому котенка?

Mon, 15 Aug 2005 11:58:08 GMT

Если кто-то хочет завести кота (хищный зверик, 1 месяц от роду, пушистый, окрас - черный дым), обращайтесь ко мне.

Хировинд. Исчо.

Tue, 02 Aug 2005 18:08:27 GMT

Виверны топчутся по краю расщелины, периодически ворча и шипя друг на друга. И тут в одну из них летит камень. Сверху. Тварь оглядывается – никого. Снова камень – в другую. Эта подскакивает, хлопает крыльями и шипит. И опять первая вздрагивает от удара, но уж тут решает, что во всем виновата соседка, и с утробным ворчанием двигается на нее. Вторая хлопает крыльями, но не успевает взлететь – первая вцепляется ей в шею. И вот уже виверны дерутся, сцепившись, как бездомные псы, мартовские коты и бойцовые петухи, вместе взятые. Шверт тихонько поднимает голову над краем расщелины: зверюги заняты друг другом, можно идти. Вылезает. Никакой реакции с их стороны. Но разве он так просто уйдет, когда обеих тварей можно убить? Выхватывает меч и срубает голову той, которая сверху. Вторая, сбросив тело товарки, кидается на него. Увесистая каменюка проносится мимо Шверта и распластывает виверну по скальной площадке. Не успевает та скинуть со спины нежданную ношу, как лишается головы. Шверт вытирает меч от густой черной крови, но не успевает вложить его в ножны – еще одна крылатая тварь заметила в скалах живность и входит в пике.
- Лаэ, лети за подмогой! Быстро!

Сразу, как Распадок остался за спиной, зелье полета перестало действовать, и Лаэ чуть не сверзилась с порядочной высоты, а уж невидимость кончилась много раньше, и теперь бегущая девушка представляла легкую добычу для любого мало-мальски серьезного хищника, но, к счастью, все обошлось. Орки долго переругивались, кому идти, словно нарочно, долго собирались, под конец, толпой, галдя и размахивая кто чем, поперлись в Распадок.
Картина маслом и сыром, то есть, по цвету, скорее, дегтем и кетчупом... Называется – «Не дождались». Три трупа (виверн) в красочных позах – у первой башка снесена напрочь, сдыхая, она завалилась на бок, судорожно изогнув полураспахнутое крыло, у второй морда снесена наискось и висит на куске шкуры, лапы раскорячились и тело припало к земле, третья... третья напоминает тушу в обработке мясника-неумехи, перепонки крыльев изрезаны и порваны, грудь и брюхо исколоты так, словно их пытались нашпиговать салом, да шпика в запасе не оказалось, а из пасти торчит обломок меча (острие выглядывает чуть ниже затылка). Чуть поодаль, привалившись к скале, словно отдыхая, орк – одежда порвана и в крови, веки прикрыты, в левой руке – кинжал, а в правой крепко зажата горловина драгоценного мешка. Обломок меча лежит рядом. Лаэ бросается к нему, пытается привести в себя, но тот приоткрывает глаза, видит рожи соплеменников и, застонав, снова проваливается в беспамятство. Эльфийка разжимает его пальцы, берет кинжал и разрезает изодранную одежду. Орки стоят рядом и с любопытством наблюдают за этим, но кто-нибудь воды бы хоть предложил! Лаэ требовательно протягивает руку, но все пятятся и качают головами. Наконец тот, кто старше, снисходит до объяснений:
- Понимаешь, госпожа, он ведь сам виноват – это раз. Никто его не просил со зверьем биться. А два – это то, что мы, после того, как увидели, должны его убить...
- Вы что – очумели? Что вы такого увидели? Шверт избавил селенье от соседства виверн, а вы его смерти хотите?
- Да нет, госпожа, не поэтому... Понимаешь, многие и раньше догадывались, что у него с ногами что-то не то... а теперь – увидели, поняли. Есть древний закон – калекам в стае не место. Можем – убить. Но можем и попросту выгнать. Но с условием – все его имущество достается нам. Ты согласна?
- С чем, с вашим дурацким законом?
- Об этом тебя не спрашивают. Дай нам убить его и возвращайся в свой дом, или – пусть живет, а дом со всем, что в нем есть, останется нам. И уходите, чтоб вас тут близко не видели!
- Так значит, имущество или жизнь? Такой выбор предлагают разбойники.
- Все, хватит болтать, выбирай!
- Пусть живет...
- Ключ!
- Что?
- Ключ от дома!
...

Холодный вечер, ручей, расцвеченный желтой и алой листвой, морщит налетающий порывами ветер, Лаэ отмывает кровь и грязь со своего возлюбленного (раны уже перевязаны, пусть и не слишком умело), укутывает его в свой плащ, выпаивает ему какую-то склянку, предварительно перечитав надпись на привязанной бумаженции.
- Ты же замерзнешь... – Шверт пытается протестовать, но Лаэ шикает на него почище виверны:
- Молчи уж, позорище! Видел бы ты себя нагишом...
- Что, так плохо?
- Конечно! Когда брюхо отрастить умудрился?
- Ничего, похудеем... нищими снова остались... зачем ты меня при них раздевала? А? Ведь предупреждал же...
- Прости... как увидела тебя... там... в крови... вокруг – эти ящерицы... виверны... все советы забыла.
И, расплакавшись, утыкается носом ему в плечо.
- Ладно уж... как пришло – так ушло... денег не жалко – заработаем, и дом еще лучше отстроим, жалко – слугу железного не вернуть, он меня истории начал учить, знаешь, как интересно! Да и помог бы до нашей пещеры добраться, а то скоро совсем стемнеет, боюсь, не найдем.
Кто-то продирается сквозь подлесок, позвякивая всякий раз, как ветка с размаху бьет его по боку. Ну, конечно, кому же еще! Блестит, как надраенный котелок, вещает Бертрановым голосом:
- Наконец-то, нашлись! Нет, чтобы предупредить, куда собрались, а еще лучше – с собой эту штуковину взять – ведь сама же идет, рук не оттянет! И куда вы теперь – ни оружия, ни вещей, ни припасов, ни денег... Ладно, вон, в занавеску увязано – все, что отыскал... Эти идиоты передрались, я им добавил... Переодевайтесь скорей, и пошли!
Только Лаэ начала развязывать узел, как опять затрещали кусты. Железный слуга подскочил и, заслонив собой эльфу и орка, принял боевую и оч-чень угрожающую стойку. Из подлеска вылезли шестеро подростков.
- Не гони нас, мастер Шверт...
- Мы – не так, как они...
- Мы – на твоей стороне.
- Понимаешь, я понял, что это несправедливо.
- Да, и мы не будем так жить. Завидовать... Мы пойдем с тобой, и сами себе заработаем деньги. Как ты.

Шверт покачал головой. Неожиданное и не слишком желанное подкрепление – как их прокормить, хотя бы, прежде чем хоть чему-то полезному научатся?
А тут – опять шумит камыш, деревья гнутся. Теперь уже вылезает с другой стороны знакомая нам компания – семь ребят и девушка, что сопровождали Шверта в Венэю.
- Эх, и здорово же твой дом полыхает! Черепица во все стороны брызжет.
- Саура, вы откуда?
- А все оттуда... Деньги у нас были, вот и решили стать биваком поблизости, подождать, пока твои сограждане тебя не прогонят. Об заклад бились, когда это случится – до первого снега или после. Я проиграла... Теперь надо бы поскорей работу найти, а то насижусь я голодной...
- Иди за меня замуж, – вставил веское слово крепыш Бронн. – Я тебя прокормлю.
- А дети пойдут – и детей прокормишь? Нет уж, когда заработаем, как мастер Шверт, на такой же трехъярусный домик, да все отстроимся рядом – кто против нас? Вот тогда и поженимся. Понял?
- Ясно... Мастер Шверт, а ты-то как думаешь – сможем столько добыть, ежели не разбоем?
- Д-думаю... см-можем... – Шверта уже вовсю трясло от яда виверны и в голове мутилось от жара, несмотря на все выпитые снадобья. Последнее, что он увидал прежде, чем потерял сознание, было отражение разгорающегося костра на выпуклом боку механического слуги.

Хировинд. Продолжение 2-й серии.

Tue, 02 Aug 2005 18:04:04 GMT

- Не пойму одного – при чем тут сограждане? – удивилась Дорис.
Лаэ усмехнулась.
- Пусть сам расскажет.

- Вот, в то лето мы ходили в Венэю еще два раза, и на хлебе для Волканского войска заработали больше тысячи золотых. И решил я вернуться домой.
Вечер, за окном угасает долгий закат. Комната на постоялом дворе, одна на всех, без кроватей, только соломенные тюфяки, брошенные на пол, да стол у окна со скамьей, привинченной к полу. Лаэ отчищает плащ от пыли и пятен, орки спят, кроме Шверта, который, разложив деньги по стопкам, пытается сосчитать.
- Девять дюжин по дюжине и еще восемь дюжин... Десять дюжин по дюжине – это дюжина десятков дюжин... Значит, девять дюжин по дюжине...
- Разложи по десятку! – вмешивается железный слуга голосом Бертрана.
- Хиг тебе! Я всю жизнь дюжинами считал!
- Ну и дурак. Делай, как проще, а не так, как привык. Помнишь таблицу?
- Помню... а я вот сейчас тоже таблицу сочиню – для дюжин. И, знаешь, мне проще – в твоем результате надо взять десятки и разделить их на двенадцать с остатком, то есть – количество десятков помножить на пять и разделить на шесть с остатком... А остаток удвоить и прибавить те единицы, которые были в твоем результате... Вот, к примеру, семь раз по восемь – пять десятков и шесть единиц. Умножаем число десятков на пять – получаем двадцать пять, делим это на шесть – четыре, и единица в остатке, единицу удваиваем, прибавляем оставшиеся единицы, получаем четыре дюжины и восемь единиц... Просто!
- А как представишь трехзначные числа?
- Точно так же... Сто тридцать два: тринадцать десятков и две единицы. Тринадцать умножаем на пять и делим на шесть, то есть двенадцать делим на шесть и умножаем на пять, получаем десять, остается единица, которую умножаем на пять, делим на шесть, но пять так и остается в остатке, удваиваем, получаем десять, прибавляем оставшиеся две единицы, получаем полную дюжину, итак – десять дюжин и еще одна, итого – одиннадцать дю...
- Все! – закричал Бертран, и динамик, вмонтированный в робота, загудел, словно охотничий рог. – Делай, что хочешь, только молчи, а то у меня совещание... то есть – совет... а ты мне мозги заплетаешь...
- Угу! Приказ понял, исполняю.
К утру монеты разложены на восемь маленьких кучек и одну большую, и Шверт, с покрасневшими от недосыпа глазами, выдает каждому из сопровождавших его орков жалованье, а остальное ссыпает в свой кошель, завязывает и пристраивает на пояс.
- Теперь мы с Лаэ идем во Фрехеит, а вы – как хотите, можете с нами. Работы хватит на всех.

Полдень, то самое захолустье, где когда-то бегал Шверт босым и голодным орчонком. Теперь он строит дом, и даже не просто дом, а нечто весьма прочное, надежное и с узкими окнами, да и то – в верхних этажах. Люди и орки трудятся в поте лица, сразу понятно, за хорошие деньги. Одни таскают камни, другие обтесывают, третьи мешают раствор, а местные жители стоят и глазеют. Шверт и Лаэ наблюдают за строительством с видом, как минимум, эльфийской знати – не подступись. Железный слуга, побегав вокруг стройки, возвращается к ним.
- Зря, - говорит он Шверту. – Строишься в этом селеньи. Здесь тебя недолюбливают, завидуют богатству. Это – раз. Второе: такой дом следует строить на господствующей высоте, тогда любой десять раз подумает, прежде чем напасть.
- Глупости, - самоуверенно заявляет Шверт. – Вместе отбиться проще, чем в одиночку, мои соседи меня защитят.

Дом достроен, мастера и рабочие, увязав денежки в пояса, расходятся. Восемь орков, бывших спутников Шверта, подходят к нему.
- Слышь, хозяин, мож, мы останемся – дом-то большой, грабителям какая приманка...
- Нет, не стоит, народу много – сами защитимся.
- Ну, как знаешь, как бы потом не пришлось пожалеть.
Уходят.

Осенний вечер, в доме тепло и уютно, поленья в камине потрескивают, а Шверт сидит, скорчившись, и сквозь зубы ругается. Лаэ подходит, обнимает его за плечи.
- Что с тобой?
- Ой, дурак, какой я дурак, что пешком столько ходил... Болит – перемогаюсь, и дальше... А теперь, боюсь, как бы снова не обезножить. Ты совсем лечить не умеешь?
- Не умею. Моя специальность – овеществленное воображение, вторая реальность.
- Жаль. Придется на Распадок лезть... Там в тайнике есть какие-то склянки. Авось, что пригодится.

Распадок, Шверт и Лаэ карабкаются по камням, поднимаясь все выше. Орк делает знак обождать и, привязав веревку, спускается в неглубокую расщелину. Раскидывает камни, вытаскивает мешок. Привязывает к веревке, и тут... Над головой проносится крылатая тень. Виверна! Зверюга делает разворот, спускаясь ниже. Расщелина узкая, ей не пролезть, но там, наверху – Лаэ.
- Лаэ, быстро, ко мне! – напуганная эльфа соскальзывает по веревке, и вовремя – хищница приземляется на край скалы и заглядывает вниз. Шипит, смрадное дыхание чуть не повергает эльфу в обморок, а орк ругается в ответ и швыряет в оскаленную морду камнем.
Виверна отшатывается от края, хлопая крыльями, и тут новая тень проходит над ними. Вторая! Вот влипли, так влипли...
- Что теперь делать будем?
- Надо подумать. Так просто они не отвяжутся – будут ждать, пока вылезем. Одна надежда – если поблизости какой зверь прошмыгнет, они отвлекутся... да только надежда-то слабая, если эти твари живут поблизости, живности никакой не осталось. Был бы тут железный слуга...
- А почему ты его не взял?
- Еще чего! Он за всем подсматривает, а потом докладывает Бертрану. Помнишь Венэю? Там Бертрановы люди уже побывали, и на железо так цены сбили, что в последний раз мы едва не в убытке остались.
- А теперь мы погибнем. Тут ни воды, ни еды...
- Давай лучше в мешке поглядим – может, что пригодится.
Развязывает мешок, вытаскивает по очереди склянки:
- Вот незадача, каракули какие-то... Не всеобщий и не кирилликс, а не пойми что.
- Эльфийский! Дай мне, я прочту.
Передает склянки по очереди, Лаэ читает.
- Зелье увеличения силы... старое, смотри, отстоялось... вот – для оздоровления, а это – от гноящихся ран... явно, человек составлял, а на эльфийском подписывал, чтобы собратья не поняли. Зелье полета, невидимости...
- Бесполезно, на орков магия не действует.
- Зато действует на эльфов. Дай мне!
- Нет уж, давай до конца разберем.
Лаэ уже сама роется в мешке и вытаскивает склянки и свитки. Читает:
- Свиток удавшегося обмана, приворотное зелье... ты им пользовался? А это – что? – с самого дна достает кольцо с сапфиром. Заворожено смотрит, потом поднимает взгляд на орка: - Откуда оно у тебя?
- А разве не твой брат мне его подарил за спасенье?
- Брат? Да это перстень Элизии, от него магией во все стороны тянет!
- Ну, не знаю... Никакой Элизии не видал. В драке мне по башке шарахнули, очнулся – перстень на веревке под рубахой болтается.
- Так ты его не надевал?
- Нет.
- И правильно. А то я уж подумала, что...
- Что?
- Что ты им навел на меня чары.
- Но я не умею.
- А уметь и не надо. Перстень Элизии сам привлекает сердца всех к тому, кто носит его. Она создавала его две сотни лет, питала магией, творила над ним заклинания, и потом...
- И потом?
- Захватила власть в Имменсхолде. Остальное ты знаешь.
- Ну, так возьми, и покажи ей, где драконы летают.
- Нет. Не надо... я не хочу стать тираном. Мне не нужна толпа одураченных, завороженных этим кольцом... Мы победим честно.
- Для начала надо как-то выбраться отсюда. Слушай, давай сделаем так...

2 серия - продолжение.

Tue, 26 Jul 2005 06:08:53 GMT

- Эгей, не передергивай! На тот момент мы целовались-то всего четыре раза, и зачинщицей была ты!
- Конечно. Ты то носился со мной, как с хрустальною куклой, то воспитывал, будто ребенка.
- Причина была. И вот, когда она прижалась ко мне...
- Да я поняла это раньше, походка у тебя изменилась.

...Орк отрывается от ее губ, аккуратно отодвигает девушку от себя, усаживает на лавку, а она тут же вскакивает и хватает его за руку.
- Чего ты боишься? Я некрасивая? Или я тебе не нужна?
- Ты прекрасна, и я люблю тебя, Лаэ. Но твой брат вряд ли обрадуется, что...
- Лариллан бросил меня!
- Все равно... никто не запишет в городские книги наш брак, и дети окажутся незаконными...
- Ха! За деньги что угодно будет законным!
- И ты даже не знаешь, что я...
- Потерял ногу? Почувствовала твою деревяшку...
- Обе. Понимаешь? Если только во Фрехеит узнают, да где угодно, рано или поздно разнесут по всем орочьим селениям, и мне туда путь закрыт. Нужен тебе изувеченный орк, которого даже сородичи гонят?
- Да ты никогда не был красавцем.
- И все же? Если ты скажешь – «не нужен», это будет вполне справедливо, а я все равно не перестану заботиться и не брошу тебя.
- Иди сюда, чудовище! – Лаэ отошла на середину пещеры и указала место рядом с собой. – На колено! (сможешь?..) Так... дай меч... Как старшая дама рода Айоли посвящаю тебя в рыцари (склони голову, кому говорю!)...

- Сложилась интереснейшая ситуация, когда старшей дамой рода оказывается юная дева. В этом случае она может возвысить до себя любого, чтобы вступить с ним в брак. Мудры были наши предшественники, ибо предусмотрели тот случай, когда последняя в роду остается беззащитной, и ей срочно надо найти себе опору, также, если она объявлена вне закона, и любой эльф из хорошей семьи побоится взять ее в жены, она, тем не менее, оставит потомков, способных восстановить почти прервавшийся род.
- А, так я был твоей опорой и осеменителем! Вот правда-то... Через сколько лет она выплыла...
- Да, хороша опора! Кто из нас полез в драконью пасть, я – или ты? И кто нас оттуда вытащил?
- А вы и драконов видали?
- Конечно. Что, интересно, было вышито на штандарте Волканца? Думаете, волк? Как бы не так! Он хотел быть не просто сильнейшим властителем в Хироувинде, он хотел быть единственным, как дракон, что за год съедает всю живность в округе. Но как был он волком, так волком и остался. И загнали его, точно волка... Но это случилось после Имменсхолда, а до этого я заработал на нем целое состояние! Целый год он стоял под стенами Великого города, целый год я подвозил ему продовольствие. Таких, как я, было пятеро, остальные не были нам конкурентами. Но между собой мы плевались...
- Помнишь Венэю?
- Да, дорогу в лугах...

Трактир, наш орк, на удивление трезвый, несмотря на изрядное количество выпитого пива, подзуживает старичка-попрошайку, зарабатывающего себе на жизнь диковинными байками. Старичок, кстати, забавный, этакий типаж народного сказителя в посконной рубахе, с бороденкой и в круглых очечках.
- А признайся, что нет Венэи, ты ее сам придумал, или кто-то другой.
- Зуб даю, своими глазами видал!
- У тебя зубов-то нету, да и дешево оно будет, зуб... ставишь голову?
- Голову?..
- Ее, родимую. Хочешь заработать сотню золотых кнайток?
- Уж лучше дражек! Волканцы нонче рулят.
- Будут и дражки. Ведешь нас ко границе с Венэей, вместе пересекаем ее, мы расплачиваемся, ты шагаешь назад. Если я не признаю эту вашу Венэю, голову тебе точно снесу.
- Хорошо, добрый человек.
- Я не человек и не добрый... выходим когда?
- Да хоть сейчас. Вы только железных серпов побольше возьмите, и лемехи тоже неплохо б достать, там наши монеты не принимают.
Отправились в путь. Гуары, навьюченные всяческим железным сельскохозяйственным инструментом, Лаэ на легконогой лошадке, остальные – пешком. Орков лошади не признают, или сбросят с себя, или сдохнут. Железный слуга перебирает лапами, вертит башкой – запоминает дорогу. Старичок шагает ходко, будто молодой, песни поет, истории загибает, а орки, что ни день, то мрачнеют. Не видно Венэи, вокруг одни леса да болота.
Вот приходят на поляну, вечереет уже, справа еловый лес чернеет, в нем уже ночь, слева – луга и болота в дрожащем летнем мареве, посередине – дорога. Старичок сбрасывает с плеча котомку и садится на кочку.
- Подождать надо.
- Чего?
- Когда вход откроется.
- А скоро оно будет?
- А когда – как. Можно неделю прождать, а можно – сразу пройти.
- Ждем... ну, если обманешь!
На дороге возникает темное пятно, оно приближается, впереди скачет всадница с белыми развевающимися волосами, позади нее топают вооруженные до зубов разбойники. Орки так и подскакивают на месте, хватаются за оружие. Разбойники со свистом и воплями несутся на них. Шверт ловит старичка за шкирку и заносит над ним меч. Тот уже онемел со страху, только губами побелевшими шамкает.
- Ты на нас разбойников вывел, ублюдок?
Кто-то дергает орка за рукав. Шверт оборачивается и видит девочку лет пяти в веночке из лесной герани и луговых васильков. Она манит пальчиком и идет в сторону луга.
Шверт отпускает старика и делает знак, чтобы все следовали за ним, делает шаг, другой – и оказывается посреди бескрайнего поля, под жарким полуденным солнцем. Остальные вскоре тоже стоят рядом с ним. Между путниками и ночным лесом вырастает переливающаяся, как мыльный пузырь, прозрачная стена. Преследователи уже близко, и все видят, что внешность разбойников полностью повторяет их собственную: всадница как две капли воды похожа на Лаэ, ее сопровождают орки – один к одному, Шверт и его спутники. Не хватает лишь очкастого старичка. Вот-вот пересекут границу Венэи... Но, как только всадница подлетает к поляне, ее образ начинает течь, расплываться, дробиться. Точно так же истаивают образы орков.
- Вот и славненько, - улыбается старичок. – Кабы вы меня зарубили, духи изрубили бы вас. Венэя воителей не пропускает...
Орк достает деньги и начинает отсчитывать сотню золотых монет с изображениями дракона. Ссыпает в мешочек, передает старику.
- Слушай, друг, а, может, пойдешь с нами дальше? Ты же знаешь дорогу, и был здесь не раз...
- А что, и то дело... в гостях хорошо, коли дома нету. Идем.
Подхлестывая гуаров, норовящих остановиться и попастись, отряд движется дальше – под полуденным солнцем, обливаясь потом, жмурясь от золотого сияния пшеничных полей. Девочка в веночке идет впереди, как ни в чем ни бывало, за ней – старикан в очечках, следом Лаэ ведет в поводу гнедую лошадку, дальше, пыхтящей толпой – наши орки.

- Эй, Шверт, про шершня забыл! – Саура сунула в рот обкусанный чубук трубки и раскурила ее от лучинки.
- Ну, так ты расскажи.
- Ладно, если что забуду – напомните. Значит, идем по дороге, жаримся, солнце поругиваем. И вдруг – ж-ж-жи! – сверху. Летит такая штуковина, размером с ладонь и на меня сесть примеривается.
- Нет, на меня, - перебивает Фрехлинг.
- Наверно, - успокаивает их Шверт. – Когда он над нами кружил, все одно и то же подумали.

Да, летает шершень, круги сужает. Старичок вверх поглядел, прищурился: «Ты не вейся, черный воро-он, над моею голово-ой...» Орки не поняли, при чем здесь вороны, думают, перегрелся старый на солнышке. А тот остановился, достал из-за пазухи трубочку, кисет, стоит, набивает ее табаком, пальцем утаптывает. Шершень заинтересовался, вокруг деда летает, только что через плечо не заглядывает. И тут – пых в него дымом. Насекомое обалдело и чуть на землю не кувыркнулось. А в него снова – пых! Зажужжал обиженно, отлетел подальше, в конец обоза. Там Саура, закричала, давай руками махать. Шершню только того и надо, удовлетворенно жужжа, он вошел в пике совсем близко от ее уха, и орка отшатнулась. Шершень взмыл и зашел с другой стороны. Дедок подбежал, сует ей в руки трубку: «На, дыми посильней!» Кашляет орка, но дымит старательно. А старикан уже опять впереди, и оттуда отгоняет шершня. Пожужжал тот недовольно, сделал разворот и улетел.
- Не ругайтесь более, - старичок говорит. – Тута это не любят.

Пыхнула Саура, как тогда, сощурилась на дым.
- Вот она, плата за наши ругательства, - Шверт на трубку указывает. Дрянное пристрастие, нюх портит, и денег кучу съедает.
- И впрямь, ничего хорошего. Хочу без нее, а не могу, с мужем драться начинаю, и детей бить почем зря. Ну, кто зверя лесного помнит?
- Да все, наверно, такое чудо трудно забыть.
- Вот ты и рассказывай.
Фрехлинг задумался, потер перебитый нос и начал.
- По полю весь день шли, длинный день, я думал, там ночи вообще не бывает, но, все ж, село солнце, как раз когда подошли к лесу. Дед говорит: молчите и переднего из виду не теряйте, иначе заблудитесь. Ну, замолкли, пошли по лесу. Девчонка в веночке впереди шагает, и вроде как подросла, лет пятнадцать на вид ей дать можно. За нею – дедок, мы – следом, скоты наши вьючные совсем устали, только что не колени не валятся. Молчим, под ноги да на переднего смотрим, ну, а я малость задумался и за корень ногой зацепился. Упал и заорал... да не столько от боли, сколько от обиды – надо же, все перешагнули, а я споткнулся. Сижу, ногу вывихнутую держу, а старикан подбежал и ладонью мне рот зажимает. Остальные тоже вокруг столпились, переглядываются и молчат.

И вот, в глубине леса возникает шум, трещат, ломаются ветки, и вылезает на тропу чудо – на высоких ногах, горбатое, с рогами о двадцати отростках и мордой губастой и горбоносой. Фыркнув, бесцеремонно подходит к Фрехлингу, бьет его копытом – легонько так, в нос, и тот без сознания валится навзничь. Старик испугался, но загородил собою незадачливого орка, смотрит на зверя осуждающе, головой качает. А у рогатого глаза дурные, будто у пьяницы, потянул он опять носом и к деду за пазуху лезет. Достал старикан кисет из-за пазухи, отдает чудовищу. Так, вместе с тряпкой, оно весь табак и сжевало. Лезет опять. Тут Лаэ нашлась – вытащила сухарь из мешка, улыбается чуду, манит его вглубь леса. Чудо опять фыркнуло, но, делать нечего, пошло за ней. Шверт схватил, было, ее за пояс – куда, пропадешь ведь! – но она ехидно улыбнулась ему, дескать, без сопливых справимся. Не успела скрыться за деревьями, как возвращается, уже без мешка. Смеется в голос: «Пошли, непутевые! Я по всей поляне рассыпала, он их долго собирать будет». Фрехлинга орки до края леса на себе тащили, там привал сделали. Вправили ему ступню, на морду водичкой побрызгали – очухался.
- Венэя крикливых не любит, - самодовольно сообщает дед, а девушка в веночке кивает, поддакивает.

- Пожевали сушеного мяса, запили... вобщем, запили изрядно. Не то, чтобы совсем в стельку, но весьма хорошие были. И тут...
- Ага. Зачесались.
- Не-ет, не зачесались! Запрыгали, начали одежду срывать. А под ногами – будто ковер шевелится. Меленькие насекомыши, но кусаются – прям как звери.
Да, сползаются муравьи на орочью стоянку, забираются пьяным под одежду, и жгут, кусают. И все больше их там. Ползут черными волнами, задние на передних напирают, по головам лезут. Опомнился старикан, выхватил бутылку с выпивкой у одного, вылил на землю. Потом – следующую, и так – все, что еще оставалось. А орки пляшут, из одежды тварей кусачих вытряхивают. А если бы не прыгали, то заметили бы, что насекомые сползаются на те места, что политы спиртным. «Бежим отсюда!» - похватали котомки, растолкали скотов, и с того места убрались. А муравьи уже были заняты другим: одни собирали комочки земли и сухие травинки, пропитанные дармовой выпивкой, другие только маршировали к месту раздачи, не отвлекаясь на путников. На новой стоянке досыпали вполглаза, все боялись, что кусачие твари к ним повернут.
А утром проснулись с распухшими мордами и жесточайшим сушняком. Тяжко вставать, но надо, пошли. Снова поля, снова жгучее солнце. Воды мало осталось, только старик говорит – скоро деревня, не бойтесь. А ее все нет, и нет. И эта, в васильковом веночке, не останавливается, идет, подолом колышет, и кажется, что не ступает она по земле, а плывет над ним вместе со знойным маревом. И стала она будто старше – уже не подросток, не юная девушка – взрослая женщиной со статной фигурой, так что Шверт даже задумался – может, в пути прошли годы? Чего только не почудится с больной головы! А воды мало, а пить хочется. Ну, хоть бы лужа! И лужа появилась. Посреди пыльной дороги, широкая, черная... и без воды. В ней оказалась густая жирная грязь, и по этой грязи прыгало нечто мелкое и противное, шестилапое, с длинными тельцами и без крыльев, и было этих тварей столько, что вся лужа, казалось, ими заполнена.
- Надо же, нам жарко, а они веселятся!
- Не веселятся, - отвечает дедок. – Подыхают. Это водомерки, жили в луже, пока вода в ней была, а теперь вода высохла, и дождь нескоро пойдет, так что всем им каюк.
Лаэ тут встрепенулась, хвать мех с водой из рук Хангига, и весь в лужу вылила. А воды было глотков на десять, не больше. Маленькими лужицами расплескалась она по грязи, никакого толку. Шверт на Лаэ чуть не с кулаками бросился, остальные обступили эльфу, молчат, но видно, сильно не одобряют. А она плечами передернула, говорит: «Им нужнее, а мы перетерпим». Шверт схватился за голову, взвыл: «Лучше б ты дома сидела!» Повернулся и хотел дальше идти, но видит – лужа водой до краев наполнилась, водомерки по ней скользят. Остальные тоже это заметили, смотрят угрюмо – из грязной лужи пить неохота, а глотки совсем пересохли, и тут дедок им кричит: «Эй, глядите, вон там – деревня!» Подняли головы – точно, близко она, почти пришли.

- Когда до колодца добрались, все, что с нами случилось, показалось смешным, а тогда – что ты, я придумывал, как бы Лаэ покруче насолить, чтоб не своевольничала больше. Да!
- Ты лучше скажи, как пытался скотов прикупить, чтобы зерна увезти больше!
- М-да, не вышло. Они говорят, вы скотину не холите, она у вас быстро сдыхает – не дадим! Странные люди. И не то мне показалось странным, что у них все из дерева, а железа – совсем чуть, только то, что на хлеб выменяли, а что при этом никто не голодает, и поля такие, с непривычки заблудиться в них можно. Говорят, в Венэе зимы нет, только лето... Земля странная, черная и жирная, как навоз.
- Да, и люди тихие, не ругаются, не дерутся. Вобщем, зачарованная страна.
- А на всеобщем наречии мало кто говорит, все по-своему, не понять.
- Знаешь, на каком? На кирилликс, я тогда уже изучал, и слышу – есть слова знакомые.
- Наверно, это те самые Стербенды.
- Вряд ли, они вообще без железа живут, ничего не изучают, так – в поле трава.
- Но ведь хорошо живут, тихо, сыто.
- Правда. Но, знаешь, я б не хотел там остаться... День-два, неделя – еще ничего, но больше! Со скуки повеситься. Не люблю я этих волшебных стран и их зачарованных жителей, какие-то они... не настоящие. Особенно проводница наша.
- А что – проводница?
- А то, что, когда мы дошли, она стала беззубой старухой.

2 серия. Дорогие сограждане.

Tue, 26 Jul 2005 06:08:12 GMT

Да, Лаэлиндиль возникла перед ними, завороженными повествованием, внезапно, как долг перед картежником. Подростки переглянулись – их учитель вытянулся, руки по швам, и преданными глазами уставился на жену. Ребята, хоть и оценили ее красоту, страшно удивились – как так можно робеть перед женщиной, да притом и женой? Даже Дорис осуждающе хмыкнула. Но, видно, семейные сцены были орку не внове, и Лаэ, несравненная Лаэ теребила край плаща, в то время как орочьи лапы висели расслабленно, а углы губ скрывали усмешку.
- Почему ты сорвался из дома, не предупредив, не посоветовавшись со мной?
- Ты была в отъезде.
- Мог бы дождаться.
- Время не терпит.
- Что там у тебя?
- Бертран.
- О, опять... – Лаэ трагически возвела очи к темному небу. – Неужели сильные мира сего не смогут обойтись без какого-то... (она помолчала, мысленно перебирая ругательства, но, не найдя подходящего, продолжила) старого орка?
- Ты-то не можешь обойтись без меня, верно?
- Я?
- Ну, да. А нет, так возвращайся и надери уши близнецам, без тебя совсем распоясались.
- Уши?! А ты чем занимался?
- Да вот, ученики у меня... Решил подзаработать, ну, заодно, и тряхнуть стариной. Ты не стесняйся, присядь к нам, погрейся. Вот, специально для тебя взял...
- Что?
Орк достает из мешка бутылочку, протягивает жене.
- Перцовку?!
Ребятня прыскает со смеху, а Лаэ улыбается и качает головой.
- Если уж хочешь тряхнуть стариной, пошли вместе. Полезете через Гнилые Болота или наймете колдунишку из города Праха?
- Знаешь, я бы пошел через Меркенскую ярмарку, оттуда по Чистой реке поднялся до Лохдорфа, а там близко Магердорф, дальше – Листиг... оттуда и до Праха рукою подать.
- Во Фрехеит зайдем?
- Если и зайдете, то без меня. Ноги моей там больше не будет...
- Что верно, то верно. И все же, чем тебе не угодили дорогие сограждане? Ты же, помнится, так о них порадел.
- Замолчи, а то все домой отправитесь, тут недалёко.
- Э, нет, пусть дети послушают, им пригодится. Кстати, а зачем такой круг давать: Меркен, Лохдорф...
- Собираю всех наших. Жаль, Лара не будет.
- Боюсь, Имменсхолд не сумеет обойтись без такого советника.
- Тогда будем рассказывать по порядку, кому что больше запомнилось. Ты – начнешь, Саура из Меркена продолжит, Хангиг и Фрехлинг – в Лохдорфе добавят, Абгрунд и Бронн – в Листиге...
- Захотят ли?
- Конечно! А кто не захочет, за него я продолжу. Но сегодня – все спать! Мы с тобой, Лаэ, посторожим.
- Верно, а то они уже сидя уснули.

Ночь, потрескивает костер, два силуэта, обнявшись, сливаются в одну неясную тень, камера отдаляется, словно боясь подслушать их разговор, уходит за ветви, с которых падают комки подтаявшего снега. А поверх всего этого идут титры.

По раскисшей дороге движется забавная процессия: впереди, на гнедой лошадке – Лаэлиндиль, держась за стремя, топает Шверт, подростки бредут, уже не разбирая, где грязь, а где лужа. Один чихает, другой перхает, третий кашляет, четвертый роняет сумку, наклоняется за ней – падает шапка, ловит шапку – оскальзывается на глинистом склоне и оказывается по пояс в грязи. Его вытаскивают и продолжают путь. Останки первого снега истаивают по обочинам.

В Меркене их принимают за нищих и захлопывают перед носом ворота...
Тогда они пристраиваются вслед за повозками, прячась за тюками и вязанками, скрючившись, то семенят, то бегут, и проскальзывают незамеченными. Последними, не таясь, приближаются к воротам Лаэ и Шверт, но стража их отпихивает тупыми концами копий. Тогда Перси, отцепившийся от повозки, свистит в два пальца и швыряет в стражника грязью, остальные подростки вопят и улюлюкают. Дуроломы бросаются за ними вдогонку, но ребятня разбегается в разные стороны, одного стражника заклинивает между повозок, второй налетает на дородную поселянку и она принимается голосить. Лаэ и Шверт спокойно проходят.

Вечер. Тихая орочья семейная жизнь. Кухня, очаг, над очагом – котел, из котла торчит мосол, в котле варится нечто густое и жирное. Саура, размордевшая донельзя, одновременно помешивает ложкой в котле, чтоб не пригорело, и кормит младенца, а тот, не выпуская титьку изо рта, ловит ручонкой мамины бусы, болтающиеся над его головой. Вокруг очага, рискуя свалиться в огонь, носятся друг за другом орчата постарше. Поодаль, в полутьме, пьют и горланят мужчины. Вот один нетвердой походкой приближается к котлу, хватает мосол – и получает половником по лбу.
- Эй, Бронн, утихомирь дружков, а то уже за мясом полезли!
- Мол-лчать, женщина! Кто здесь хозяин?
- Я, Фрехлинг, я. И если ты не отойдешь от моей жены, клянусь своей шкурой, оборву тебе руки. Пошли, пошли, у меня еще в заначке тако-ое осталось... – обхватывает шатающегося приятеля и уводит подальше от котла с мясом.
Стук в дверь. Не слышат. Еще раз, и громче. Шверт колотит по двери ногами, и ему, наконец, открывают.
- Эй, что за шорох в ночи?
- Бронн? А почему здесь?
- Кто? Шверт? Это ты, огрызок счастья? Куда тебя опять понесло?
- Нет, лучше ты скажи, как здесь очутился.
- Здрассте! Так я тут живу... Женился. Саура всегда ко мне неровно дышала. Ну, а когда третьего родила, пришлось как-то узаконить... отношения.
- И сколько их у тебя?
- Кого? Сыновей пятеро. Три дочки, и, Догон его знает, за кого их выдавать, когда вырастут. В Меркене орков раз-два, и обчелся, а в глухомань – неохота.
- Ну, есть еще народ Бертрана в Уралтских пещерах.
- Да там одни люди!
- Да тем людям глубоко плевать, какой ты расы. Женщин они оченно уважают, потому как в них постоянный недостаток.
- Слушай, а ведь правда... пошли, выпьем, обговорим.
- Я не один.
- Кто еще? Жена, дети?
- Лаэ тут, а мелких дома на Инис оставил. Старшая, Лиссэ – в Имменсхолде, при дяде.
- А остальные – твои внебрачные дети?
- Ученики.
- Заливай крепче, чистокровные люди в такую погоду пешком не попрутся.
- Если я говорю, что ученики, значит – ученики. Долго будешь нас в дверях держать, или, может, в дом пустишь?
- Саура! Встречай гостей.
В освещенном проеме появляется массивный женский силуэт и ворчливым голосом вопрошает:
- Опять со всего Меркена пьянь собираешь?
- Саура... это не пьянь, это мы...
- Шверт! – кидается ему на шею, тискает, будто котенка, наконец, отодвигается от изрядно помятого ею орка, заглядывает в глаза. – Надолго к нам, или проездом? Бронн, ну, что стоишь, прими одежду, повесь просушиться.
- А я-то думаю: голос знакомый или послышалось?
- Фрехлинг!
- Он самый. Пошли, выпьем!
- Цыц, наглая рожа! Не позорься перед людьми...
- Ба, тут есть люди?
- Представь себе, да, это дети, если хочешь знать. Шверт, не удивляйся, у меня там чужие... понимаешь, я торгую, а сделки лучше обговаривать дома – и лишних ушей нет, и дешевле...
- И тебе доверяют?
- Сам расспроси.

Гости рассаживаются вокруг очага, хозяйка разливает по мискам горячее варево:
- Орочий супчик – побольше мяса, поменьше – крупы.
На самом деле, больше всего в нем костей, но гости не возражают, обгладывают мослы и ребра. Саура провожает перепивших торговцев до двери, делает им ручкой и закладывает дверь засовом. Младшие дети спят вокруг очага, старшие перезнакомились с учениками Шверта, идет обмен какими-то побрякушками. Дорис разглядывает хищного вида кинжал, прикидывает по руке, остается довольна.
- Сколько?
Юный орк лыбится и напоказ чешет репу.
- Три поцелуя.
- Да у меня деньги есть, заплачу.
- Не-а... или – так, или – никак.
Дорис кривится, но откидывается и подставляет губы.
- Один! – девушка старательно сморщивается.
- Два! – держать кривую рожу становится сложнее.
- Три! – орк долго не может от нее оторваться, и она, кажется, не возражает.
Потом, когда кинжал переходит к новой хозяйке:
- А как же ты?
- А я новый сделаю. Ну, когда в какую-нить кузню пристроюсь.
- Выгнали, или сам ушел?
- Сбежал он, сбежал! Хозяйскую дочь обрюхатил и сбежал, - вмешалась Саура. – Теперь вон из дома не выпускаю, а то еще попадется. Ты с ним поосторожнее, деточка, не наживи неприятностей.
- Ясно, - и Дорис окидывает оценивающим взглядом потупившегося парня. – А звать тебя как?
- Шроф.
- Подожми хвост и сиди смирно! – вмешивается отец. – Если все улажу, отправишься с ними.
- А ты разве сам не пойдешь? Бертран звал нас всех, - Шверт еще не оставил надежды.
- Нет, приятель, у меня четыре серьезные сделки в процессе, да и парни без меня, боюсь, в темницу сядут, только моего кулака и боятся.
- Фрехлинг, а ты?
- А мне – везде дом.
- Правильно, берите его с собой, иначе сопьется.
- А что Хангиг? Абгрунд?
- Сопровождают купцов. Как дорога подмерзнет, здесь будут. Подождете?
- Хорошо, и самим идти легче будет. За постой мы заплатим.
- Ты что, одурел? Лучше моих читать научи, и будем в расчете.
- Ладно, кого учить-то?
- Ну, Дотлих уже подрос, девочки – Шлау и Веисе, а уж Шрофа потом выучишь, в пути.
- Дорогим постой получается, ну да ладно, торговаться не буду.
- В конце-то концов, ты гильдейского сбора не платишь!
- Все, что надо, я давно с лихвой заплатил.

В воспоминаниях возникает весеннее небо в обрамлении серых камней, кустарник у входа в пещеру еще не покрылся листвой, и Фрехеит видно, как на ладони. Крошечные фигурки суетятся на лугу и в поле, а наш орк слушает, как железный слуга вещает голосом Бертрана:
- В древности на территории Хироувинда существовало всего два языка и множество их диалектов. Первый назывался латин, он имел широкое хождение, на нем велись международные переговоры, составлялись деловые бумаги и даже писались указания для механических слуг. На его основе возник Всеобщий язык Хироувинда. Второй именовался кирилликс, и он был тайным языком Стербендов. Наибольшую ценность представляют документы, написанные на кирилликс, хотя встречается иногда нечто совсем непотребное... Расшифровка одного текста дала описание... членовредительства...
- Взял хиг хига за хиг и выкинул нахиг, - вполголоса произносит Шверт и получает ощутимый щелчок по лбу.
- Рассказывать буду я, - заявляет Лаэ и поудобнее присаживается у огня. – А ты можешь добавлять отсебятину, только если что-нибудь упущу. Ясно?
- Да-да, конечно, моя госпожа...
- Так вот, когда этот огрызок вернулся, я была одна – брат еще осенью ушел, чтоб наняться к Аликсану Волканцу, ибо тот собрал великое войско и завоевал запад Хироувинда вплоть до реки Лауры, и осадил Имменсхолд, и нуждался в тех, кто сведущ в эльфийском волшебстве.
- Да, бросил сестренку совершенно одну, перед самой зимой, и ее счастье, что она не высовывалась в деревню, экономила прежние запасы, дополняя их разве мелкой рыбешкой из ручья, иначе ее бы, скорее всего, изнасиловали или насильно взяли замуж, что нисколько не лучше. К весне девочка уже голодала. Я могу понять, почему она бросилась мне на шею!
- Не выдумывай, все было пристойно...
- Не считая того, что я поселился в вашей пещере...

Орк заходит в пещеру, сбрасывает с плеч свиную тушу, железный слуга волочет еще одну.
- Коптить мясо умеешь?
- Нет, а зачем?
- А затем, что я ухожу – сначала в Меркен, найму двух-трех ребят для сопровождения, закуплю десяток вьючных гуаров, зерна и вина, да потащусь к Имменсхолду, бо Аликсаново войско прожорливо до безобразья, и награбленного золота у них сейчас больше, чем хлеба.
- Не уходи!
- Я обязан. Все золото, что у меня есть – не мое, и тот, кто ссудил мне денег, недвусмысленно пожелал, чтобы я стал поставщиком продовольствия для Волканского войска.
- Я отправлюсь с тобой.
- Там опасно, особенно для юных девушек.
- Не такая уж я и юная, по вашему счету!
- Неужели?
- Мне пятьдесят семь полных лет!
- Это при том, что живете семь-восемь столетий, вполне детский возраст.
- Много ты знаешь, орк!
- Много. Меня от жизни во дворцах с фонтанами и цветами не прятали...
- Меня – тоже! Я без малого тридцать лет в библиотеке над книгами просидела! Я бумажной пылью пропиталась, как моль! И теперь... теперь... все это никому и не нужно...
- А что – не нужно?
- Художественные образы и вторичные миры... тема дипломной работы...
- Ничего, однажды все вернется назад, ты поселишься в Имменсхолде...
- Вернусь, когда Элизия сдохнет. Поскорей бы!
- Да ты кровожадна, как орк.
- Она подослала наемных убийц, и мы с братом спаслись лишь потому, что были в частной библиотеке на другом конце города, проверяли цитаты и даты. Когда пришли домой, весь пол был залит кровью... Мать закололи в шею, отец пытался сопротивляться, и его зарубили мечом... раскроили тело от ключицы до пояса... Тетя, двоюродный братик, ему раздавили голову... все... не могу...
Лаэ расплакалась, и Шверт подхватил ее, прижал к себе, успокаивая, как маленькую, но ей надо было выплакаться – слезы умеряли горе и уносили ту напряженность, что возникла от необходимости молчать и таиться. Сжатые в кулачки пальцы распрямились, расслабились спина и плечи, помягчало выраженье лица. Орк поцеловал ее мокрую щеку, и она откинулась, взглянула из-под потемневших ресниц и подставила губы...

1 серия - продолжение.

Tue, 26 Jul 2005 06:06:27 GMT

- И вот, с тех самых пор не мог я забыть ее, как закрою глаза, так и вижу, как въяве – стоит Лаэ и руку мою к щеке прижимает, личико у нее узкое, а глаза огромные, будто с другого лица. И грудки маленькие, в такт дыханию ходят. Ну, женщины у меня тогда уже были, человеческие, но это – так, в трактире встретишь, заплатишь пару мелких монет, сами понимаете, за подобные деньги можно только с теми договориться, которыми люди уже не интересуются. Только мысли о Лаэ – совсем другое, я уж свихнуться боялся.
Знаю, жениться мне надо, орочку взять, авось, эльфу забуду, да за голь перекатную вряд ли какая девушка замуж пойдет. Охотой не обогатишься, по крайней мере, у нас. Хотел перстень продать – Крейшенд отказался, у меня, говорит, за год денег таких через руки не проходит. Честный был старик, хоть и скупал краденое. Орк, кто ж еще. Но случай мне подвернулся, да такой, кабы знал – отказался бы сразу... Хотя – нет. Если б не было в моей жизни сокровища Стербендов, пропал бы потом ни за грош. А теперь – все по лавкам, и спать. Завтра вечером дорасскажу.

Утро, едва рассвело. За ночь дождь прекратился, ненадолго проглянуло встающее солнце, но не потеплело, а, скорее, наоборот. Осенний ветер срывает с деревьев последние листья, они, кувыркаясь, мечутся, как стая испуганных птиц. Орк распахивает окна, а потом ревет во всю мощь своей глотки:
- Подъем!
Ребята нехотя продирают глаза, поднимаются.
- Что копошитесь, как слепые крысята? Быстро, во двор!
Полуодетые, стоят на осеннем ветру, отчаянно зябнут.
- Та-ак, по камушку в руки и десять кругов вдоль забора. Бегом!
Орк стоит возле груды «камушков», а камушки эти весьма внушительно выглядят. Ребята пыхтят, поднимая их, а уж, чтобы бежать с такой ношей, нет и разговора. Семенят, как беременные тараканы. А орк орет, подгоняет...
Наконец, разминка закончена, ребята умываются из дождевой бочки, идут в дом. Завтрак их ждет, и они на него набрасываются так, будто несколько дней голодали. Орк поджимает губы, скрывая улыбку.
После завтрака.
- Так, будем знакомиться. Ну, я, вы уже знаете, Шверт, или учитель Шверт, как хотите. А как мне вас называть?
- Дорил.
- Перси.
- Энди.
- И Оди.
- Келен.
- Карни.
- Орли.
- Элберт.
- Тарни.
- Роби.
Орк недоволен.
- Ну, во-первых, не Дорил, а Дорис, и не Оди, а Одри. Я правильно понял? Вы же – девушки. Дорис, как ни затягивай грудь, а заметно. Только не думайте, что это гарантирует вам поблажки. Гонять буду хуже, чем парней. Согласны? А не хотите – пока ребята будут учиться, поможете Инис по хозяйству, и никакой платы за обучение.
- Нет, уж лучше гоняй, мастер Шверт! (в два голоса)
- Тогда – не ныть. Да, во-вторых, пока вы спали, я осмотрел ваше оружие... Рядовая работа, но для начала сойдет... Да кто ж так с ним обращается! Только что ржавчины нет. Тренироваться сначала моим будете, у меня есть для этих целей тупое, а то покалечитесь. До конца года, а там поглядим. За это время свое приведете в порядок, чтобы родителям потом над могилкой не плакать... И третье. Слушаться меня беспрекословно. Кто хоть что-то вякнет или будет хитрить и своеволить, отправится до весны к Инис на кухню, а потом – к маме домой. Я за вас отвечаю.
Сцены тренировок. К вечеру ребятня уже выглядит так, будто на ней весь день воду возили, засыпают на ходу.
Орк смеется:
- Ну, что, об Уралтских пещерах будете слушать? Или сразу на боковую?
Вопли: «Нет!» «Рассказывай!»
Перед камерой разворачивается действие.
Папуково войско Хакена – нет, теперь уже не банда, а именно боевой отряд в разномастном доспехе и вооруженный до самых клыков. Перед ними – человек в сером плаще, лицо под капюшоном, видно только острый и дурно выбритый подбородок. Человек говорит старческим раздраженным голосом, орки переминаются, Хакен все время тянется почесать репу, но мешает шлем.
- Мне нужно оружие Стербендов! Именно оружие, а не золото и прочее барахло. В пещерах будут ловушки, какие – не знаю. Никто не вернулся, чтобы рассказать мне об этом. Но то были дрянь-люди, мелкие воры, одиночки. Вы – сила, вы принесете мне оружие, а я вас озолочу! Все, кто имел со мной дело, убеждались в моей щедрости. Нет, сейчас денег со мной нет, но сразу же, как дело будет сделано, вы их получите.

Вот старикан делает пассы руками, открывается сияющий всеми цветами радуги портал. Орки медлят, боятся, наконец, Хакен решительно шагает в мерцающее сияние и пропадает. За ним – остальные, последним проходит старик и портал схлопывается.

Вот орки идут по странной дороге – она вымощена серыми полуразрушенными балками, с торчащими из них кусками ржавого железа, такие же ржавые полосы идут по краям дороги, но мы-то, в отличие от орков, знаем, что это такое – заброшенные железнодорожные пути. Дорога ныряет в сквозную пещеру и там раздваивается, старик ведет по боковому отнорку. Становится совсем темно, только глаза посверкивают в темноте. Старик достает из мешка светящуюся банку и мы видим ворота. Сорванные с петель. Обнажают оружие, опасливо входят. В стене – закрытая дверь.

Орк продолжает рассказ, и мы видим, как въяве, все, о чем он говорит.
- Рычаг нашли сразу, тот, в капюшоне до кончика носа, хорошо обсказал. Дверь открыли, пошли – один за другим, проход-то оказался узким. Первым – Хакен, потом – Ангриф, Раген, Бретт, остальных не помню, не из нашей шайки. Так вот, Ангриф заорал, а не Хакен – тот был уже убит, болтом промеж глаз и навылет. На Ангрифа завалился, тот закричал. Надо было бы трупом прикрыться и шагнуть вперед, а он его откинул – тут ему башку и снесло. Все остальные к двери кинулись, а она снаружи заперта, не выйти. Толкотня, Раген позади оказался, его тоже из арбалета достали. Я прокрутился через толкучку, подхватил тело, прикрываюсь, сам взглянул из-за него... ох, жутенько... зомбарь стоит совсем рядом, глаза мутные и полуиссохшие, рожа в трупных пятнах, но мечом машет здорово, подбирается к нам. На возвышении, слева – кувшин медный с арбалетами, ну, то есть, не совсем кувшин, нечто с глазами на пузе и руками вместо ручек, а так – прям ночная ваза. Ну и урод! И стреляет. В тот момент он арбалеты уже разрядил, теперь тетиву на одном натягивает, а другой рядом валяется. Я тело на зомбаря толкнул, сбить с ног не удалось, но он еще несколько мгновений столбом стоял, не знал, что с этим делать. А я ему – башку снес. Думаю, будет без башки драться, или нет? Нет, так и упал, в обнимку с трупом. Смотрю – тот, горшок ночной, арбалет уже зарядил, я еле успел щит поднять, так третьим болтом его насквозь прошило, малость не достало меня. Остальные очухались, идут, прикрываясь щитами, хотят простреливаемое место быстрее пройти. Ан, еще одному в ногу досталось. Пока горшок арбалеты заново заряжал, мы к следующей двери подались. И вовремя – откуда ни возьмись, два скелета ходячих, с оружием. Дверь заперта, а отмычки все у Бретта, он у нас по замкам в шайке был. Пока возился, мы скелетов отбрасывали, потому – уж больно сложно эту нежить достать, в грудь удары бесполезны, а пока руку первому отрубили, второй одного из наших убил. Но в дверь вошли, вбежали, то есть, захлопнули, налегли и двумя копьями подперли. Скелеты рвутся, еще немного – поломаются древки, и снова-здорово, отбивайся. Куда податься? Тот, в капюшоне, плана пещеры не дал – у самого, верно, не было. Ребята совсем растерялись. Взял я командование на себя. Появилась идея: если нежить сторожит проходы к сокровищам, двинем туда, где сокровищами и не пахнет, в какой-нибудь узкий отнорок, там отсидимся и решим, куда дальше податься. Может, потом вернемся ко входу, если найдем другую дорогу. Значит, подходим к двери, стучим, говорим, что добыли, что надо, заказчик наш открывает, в зуб ему гардой, сшибем да и выскочим наружу. Никакие деньги такого кошмара не стоят. Так вот – это был еще не кошмар. Отнорок мы быстро нашли, полезли по нему – приходилось продвигаться где согнувшись, где – боком, я достал старикову светящую банку, переднему дал, сам – вторым иду, озираюсь. Ветерок по отнорку тянет, ясно – сквозной, не тупик.
Вдруг слышу – кто-то сзади хрипит. Обернулся, а там – дым наползает, но как-то странно, против ветра ползет, а тот, что шел последним, уже почти в нем исчез, схватился за горло, глаза выпучил и затих, потому – помер. Упал. И мы побежали... Но дым нас нагнал, вот – еще один вскрик, переходящий в сипение, вот – снова, гляжу – впереди свет. Скорее туда! Чуть не свалились.

Камера заглядывает поверх голов, и что ж она видит? Хмм... мы не ошиблись случайно? Не переключился ли телевизор на другой канал? Это похоже на космический боевик, во всяком случае, помещение больше напоминает какой-нибудь центр управления полетами, чем пещеру с грудой сокровищ. Нет, тот же канал, тот же сериал. Ибо в этом суперсовременном антураже торчат кучей анахронизмов полтора десятка зомби, а перед темным экраном стоит дама в золотистом доспехе и желтом плаще. Она пытается разобраться в назначении кнопок и переключателей, водит над ними рукой, не дотрагиваясь. Забытые ею зомби застыли на месте.

Сзади опять вскрик, странный дым настиг орков, и еще один задохнулся насмерть. Дама в желтом плаще оборачивается, и получает болт промеж глаз. Воздев руки, падает, и зал озаряется яркой вспышкой, и вот – внутри золотой скорлупы становится пусто. Зомби оборачиваются на нее с бессмысленными выражениями на мордах, и тут на них сверху, в лучших традициях десанта, сыплются орки. Зомби, понятно, уже не могут осмысленно драться, ибо руководить ими некому, но от этого не становятся менее опасными, ибо в них осталась ненависть ко всему живому, заложенная в момент смерти. Тупой толпой они прут на оружие, и те, что умудряются добраться до кого-то из орков, буквально разрывают его на части. Уничтожение зомби стоят отряду еще пятерых бойцов, остается шестеро, из них – двое раненых. В это время зеленоватый дым, пройдя в ту же дыру, что и орки, сгущается у стены и превращается в зеленого демона. Ростом раз в пять выше человека, с вытянутой зубастой пастью и острыми когтищами на шести передних лапах. Он хватает трех орков и отрывает им головы, подцепляет четвертого когтем под живот и вспарывает плоть вместе с кольчугой, внутренности вываливаются из тела. Демон швыряет оторванные головы в пасть, щелкает их, как орехи и смеется. Последние двое пятятся к пульту, один пытается отрубить руку демона, протянувшуюся к нему, но меч проходит сквозь нее, как сквозь дым. Демон хватает его и засовывает в свою пасть ногами вперед, до половины. Жует и наслаждается воплями. Шверт, оставшийся в одиночестве, бессмысленно шарит руками по пульту, будто там – единственное спасение, и нажимает на какой-то рычаг, переведя его из одного крайнего положения в другое. Взвывает сирена, зал ярко освещается и начинает работать вентиляция. Лопасти в отверстиях под потолком набирают скорость, сливаются в сверкающие круги, ветер усиливается, подхватывая и вытягивая все, что можно снести. Взлетает демон, и, обратившись в дым, с воем исчезает в отверстии, несутся стулья, трупы, останки зомби (кости и гнилые тряпки), все это перемалывается лопастями и исчезает. Шверт, вцепившись в пульт, еле удерживается под напором ветра.
Открывается дверь, и в зал вползает странное существо – железное, о двенадцати лапах, оно настолько тяжелое, что искусственный вихрь не в силах его подхватить. Топая, оно не спеша ползет к пульту. Орк оборачивается на топот, отцепляет руку от пульта, чтобы взяться за меч, и, не в силах удержаться одной рукой, летит вслед за всем остальным в сверкающую мясорубку. Железное существо протягивает лапу и передвигает рычаг обратно. Останавливаются лопасти, меркнет свет и слышен звук падающего тела. В двенадцатилапом «существе» открывается дверь и, согнувшись в три погибели, вылезает человек... человек? у него человеческая фигура, но сделанная из металла, и вместо лица – ничего не выражающая маска. Орк видит ее, когда железный человек наклоняется над ним, и теряет сознание.

Подростки молчат, хотя орк остановился, чтобы перевести дух, и отхлебывает пиво, испытующе глядя в напряженные лица детей. Опорожнив кружку, откидывается на спинку стула и продолжает:
- Видите ли, мы не были первыми, кто проник в пещеры Стербендов, до нас по тому же пути прошли слуги Догона. Под предводительством Желтой ведьмы были Черный и Зеленый демоны; Медвежьеголовый, Свиноголовый, Пантероголовый и Змееголовый люди.
Демоны действовали отдельно, Животноголовные вели за собой по сотне слуг Догона. Желтая ведьма командовала кучкой зомби и расставляла медных големов. Вошли с двух сторон – через систему вентиляции демоны и по основным проходам – все остальные, демоны открывали или выламывали двери изнутри. Дальше животноголовные рассредоточились в четырех направлениях, а ведьма стала искать проход в штаб Железного Бертрана. И нашла... Жители Уралтских пещер считали штаб недоступным и были отвлечены отрядами животноголовных людей.
Нападение слуг Догона было обнаружено сразу же. Внутренние помещения перекрыли опускающимися стенами-щитами. Но там остались только дети и подростки, а все взрослые встали на защиту пещер. Их тогда было, где-то, около тысячи человек, но оружие Стербендов – лишь у отряда, которым командовал Железный Бертран. Остальные дрались практически тем же, что и нападающие. Четыре сотни фанатиков, пусть и поддержанные монстрами и демонами, находились явно не в лучшем положении, сражаясь против тысячи людей, да, к тому же, в пещерах, которые те лучше знают. Но Догон на это и рассчитывал, они должны были отвлечь Бертрана от внутренних помещений и погибнуть в бою. А Желтая ведьма в это время через систему вентиляции проникла в штаб, и, не убей мы ее, разнесла бы вдребезги все пещеры.
Что было дальше? Для меня – ничего веселого.

...Свет бил даже по закрытым глазам. «Я умер?» - подумал Шверт. Кажется, даже произнес это вслух. И, как ни странно, получил ответ: «Нет, хотя ты был весьма близок к этому». Орк приоткрыл глаза и тут же зажмурился. Незнакомец понял, что столь яркий свет не способствует диалогу, и пригасил его, раненого окутал приятный сумрак, потянуло сквозняком с резким металлическим привкусом. Орк глубоко вздохнул и решился открыть глаза. Первое, что он увидел, была маска железного человека. Лицом он ее не смог бы назвать, ибо она была лишена всякого выражения. Но голос, исходивший оттуда, был вполне человеческим, насмешливым и сочувственным одновременно.
- Пить хочешь? – Шверт кивнул, и железный, подсунув руку под плечи, ловко приподнял орка и поднес к его губам кружку.
Вода была чистой, холодной, и не пахла ничем. Орк вцепился в кружку обеими лапами, выпил всю, до последней капли. Попутно заметил, что руки у него в порядке, ну, то есть, левая перевязана, и, конечно, болит, но вполне может двигаться. Хотел взглянуть и на ноги, но железный тут же опустил его на подушку.
- Скажи, приятель, здорово мне досталось?
- Порядочно, но опасности для жизни больше нет. Крови потерял много, и мы восполнили это... заменителями. Раз очнулся, значит, выкарабкаешься.
- Я – ваш пленник? Зачем вы спасали меня?
- Нет, что ты! Ты наш гость и друг, если захочешь. Когда бы вы не отвлекли слуг Догона, мы были бы разбиты, а лаборатории и цеха – уничтожены. Но вы зашли с тыла, и развоплотили Желтую ведьму. Сейчас мои люди добивают последнюю нежить.
- Вы – Стербенды?
- Нет, мы – люди, но живем здесь, исследуем книги и машины, что оставили после себя Умершие Древние.
- А из наших еще кто остался в живых?
Железный качнул головой.
- Увы. Все твои друзья погибли. Не знаю, как они столько продержались с таким неподходящим оружием. Скажи, зачем вы пришли нам на помощь?
- Вообще-то, мы хотели пограбить пещеру...
- Понятно. И что ж вы искали?
- Ну, оружие, золото, драгоценные камни...
- Здесь нет золота, и маловато драгоценных камней. Тут вещи иного рода, хоть и намного более ценные. Они дают знание. И это знание, думаю, поможет исправить нам твое увечье.
- Увечье? Ноги!.. – Шверт заорал и дернулся, чтобы подняться.
- Без паники! Даю тебе слово, что не позже, чем к началу зимы, ты будешь ходить. Придется, правда, еще потренироваться с оружием, раз уж ты по призванию воин, поскольку механические конечности будут слушаться тебя, но чувствовать их ты не сможешь. Ничего, к этому привыкаешь быстро...
- Я не хочу быть таким, как ты!
- И не будешь. Лет... да, где-то лет двести назад я почти умер – тело было разорвано в клочья, неповрежденной осталась лишь голова. Другого выхода не было, но с тех пор я понял, насколько важно знание Стербендов, скрытое в этих пещерах. Догон желает убить не только меня – он хочет уничтожить то, что составляет смысл моей жизни. Нелегко это было... лишиться всех человеческих чувств кроме зренья и слуха... первое время мозг отключался, я терял сознание от недостатка тактильных и мышечных ощущений... потом привык, и смог воспринимать реальность несколько иначе, нежели вы, острее и четче.
- Но ради чего ты живешь? Тебе ведь так тяжело.
- Ради чего... Ты где вырос?
- На западе Хироувинда, в Германи, а, по-нашему, в Дойчланд.
- Значит, прекрасно знаешь, что такое бедность, болезни, нападения хищных зверей и монстров. Знания Стербендов помогут нам победить все напасти. И это – единственное сокровище, что хранится в Уралтских пещерах. Поверь, оно лучше, чем золото. Если ты делишься им, твоя доля не уменьшается, а может и возрасти... Ну, прости, не спасли твои ноги! – раздраженно крикнул железный, видя, как орк, приподнявшись на локтях, с мрачным выражением морды разглядывает обрубки. – Там спасать было нечего, одно кровавое месиво.
- Я вот думаю, как вернусь домой... соплеменники не примут меня. Калек изгоняют, и это – закон.
- Так оставайся с нами. Тут работы – край непочатый, и тебе дело найдется.
- У меня там девушка... я не знаю, может быть, и не любит меня, но мне страшно даже подумать, что я больше ее не увижу.
Показалось ли Шверту, или на самом деле железный человек как-то ссутулился и тень печали пробежала по неподвижной маске? Во всяком случае, голос его звучал спокойно и твердо:
- Ну, что ж, постараемся обмануть твоих соплеменников. Только взамен я хочу попросить об одной услуге...

- Железный человек – это Бертран?
- Да.
- Так ты знал Великого Бертрана?
- Не только знал, он учил меня – сам, когда я жил в Уралтских пещерах, а потом – через механического слугу. Но после Имменсхолда контакт с ним был потерян.
- А теперь тебя туда пустят, ну, к нему?..
- Не только пустят, он позвал меня сам. Вчера вечером (вы уже спали) мне передали... как бы вам объяснить, ну... письмо, и теперь вот думаю, что делать с вами. Может, ну его, Бертрана, дома останемся?
- Пошли вместе, а, мастер Шверт? Мы будем слушаться... одному путешествовать опасно, мы тебя защитим.
- Вы драться-то не умеете. Эй, кто на меня?! – орк вскочил со стула и принял стойку, обычную для начала кулачных боев.
- Но твои ноги...
- А что – железяки все еще слушаются, - орк поддернул штанину, и ребята увидели, как под нею блеснул металл.
Но он отвлекся, и это его подвело – Перси врезал учителю в ухо, да с разворота. От души. Орк покачнулся, но устоял, и мальчишка повторил атаку с другой стороны. Внезапно кулак ушел вправо и Перси, не удержавшись, пролетел мимо орка и поцеловался со стеной.
- Помните, дети: не столь важно ускорение, сколько его направление. Я лишь подправил движение Перси, и вот он лежит, а я стою перед вами. Ладно, - протянул руку мальчишке. – Вставай. Если вы так же хорошо деретесь оружием, это мне придется вас защищать. Но неучами не могу вас оставить. Пойдете со мной, а учиться будем в процессе...
Радостный вопль в десять глоток.

Первая стоянка – заснеженный лес. Снег мокрый и липкий, но ребята уже не в силах кидаться снежками, едва смогли поставить палатку и натаскать дров для костра. Орк поливает сложенные шалашиком сучья чем-то из бутылочки, и они разгораются быстро и споро. Шипят и плюются мокрые ветки, дым коромыслом, никакой маскировки...
- Мастер Шверт, а ты не боишься?
- Чего?
- Ну, кто-нибудь дым заметит...
- Тут еще некого бояться, разве что... жена моя раньше вернется.
- А ты боишься ее?
- Не то, чтоб боялся, а ведь догонит, и тогда, боюсь, придется нам возвращаться. С женщиной спорить, знаете ли, бесполезно. Не убедит, так на жалость надавит, не пожалеешь – скандалу не оберешься, а хуже всего – если решит отправиться с нами. Она может... Вообще, если спросят вас, какой самый страшный монстр Хироувинда, не задумываясь, отвечайте – женщина. Она бьет всего один раз, но неожиданно, исподтишка, и – насмерть. Она становится вам ближе и роднее всего, что было вам дорого, и, пользуясь этим, лишает вас самого драгоценного, что имеете – вашей свободы. А, посмей вы все же уйти от нее, казнит ваше сердце тоской...

Уралтские пещеры, большой, ярко освещенный зал, тренировка. Кто просто силу качает, кто – дерется на кулачках, один из секторов огорожен прозрачной стеной, там – тир, другие заняты отработкой приемов владения различным оружием, от цепа до секиры. Но больше всего, конечно, мечников. Видно, что во время последнего нападения слуг Догона многим досталось. Со Швертом в паре, к примеру, девушка с искусственной рукой, оба делают такие ошибки, что не допустил бы ни один из них до увечья. Оба сердятся на себя, устали, а орк еще и падал немереное количество раз, и теперь уже ему более всего хочется не вставать вообще, а просто валяться на прохладном гладком полу и глядеть в потолок. Девушке не намного лучше, она стоит над ним, опершись на тренировочный меч, и спрашивает:
- Может, вечером продолжим?
Вечер того же дня. Одни в большом гулком зале.
- Ну, что, на мечах?
- Нет, лучше я тебе нашу орочью драку покажу, научиться хочешь?
- Угу. Без оружия?
- Можно и без него. Эх, кабы раньше, до этого, - орк наклоняется, вроде штанину одернуть, и внезапно делает подсечку.
Девушка падает. Дальше идет демонстрация различных приемов типичной уличной драки – с подлянками и неожиданными ударами, и девчонка всякий раз попадает впросак и оказывается сбитой на пол, а орк комментирует:
- Это – я разбиваю тебе нос, удар оглушающий, в тяжелых случаях смертельный... это – не смертельно, но запястье сломаю на раз... это – специально для мужчин, после которого они становятся... бывшими, если выживут...
Девушка учится быстро, и теперь уже они тузят друг друга, сцепившись на полу в рычащий клубок... спарринг, плавно переходящий в спаривание...

А вот уже дело происходит в крошечной комнатке на кровати, бурные страсти с воплями и ругательствами, тяжелым дыханием и смертельной усталостью, накатывающей вслед за полным удовлетворением. Орк отрубается первым, спит, полуоткрыв рот, обнажаются желтые клыки, и девушка внимательно смотрит на это лицо... как непохож этот парень на всех мужчин, что она до этого знала... проводит пальцем живой руки вдоль его губ, по широкой челюсти, дотрагивается до щеки...
- Лаэ...
- Что ты сказал?
- Лаэ?.. Ой, прости, - орк проснулся и выглядит очень смущенным.
- Ладно, все, я пошла. Вставай, одевайся.
- Куда ты?
- Знаешь что, уходи из пещер. Возвращайся к своей девушке, Лаэ – ты ведь ее любишь? Не стоит размениваться на... ерунду.
- Почему ты меня прогоняешь?
- Я просто советую. Если ты до сих пор помнишь ее, значит – любишь. Не мне между вами вставать. Уходи к ней, ведь еще не все потеряно, верно? Она тебя ждет? А если и нет, так лучше быть несчастным от любви, чем без нее.
- Но я не знаю...
- Любит ли она? Это не важно. Главное – то, что в твоем сердце. Ладно, вставай! Быстро! Уходи, а то я... расплачусь, - договаривает она, когда за орком закрывается дверь.

Вот орк, оборванный и усталый донельзя, подходит к родному селению. Вот лес, вот река, вот – Распадок. Перед орком семенит шестиногий железный слуга, он не устал, хотя и тащит основной груз. Весна, небо сочится влагой, в вечернем сумраке светятся барашки цветущей ивы и белотала. Шверт останавливается и долго разглядывает скалы, потом замечает тонкую струйку дыма, стелющуюся по камням. И поворачивает от деревни к Распадку.
Кто-то дотрагивается до его плеча. Резкий разворот, рука сама хватается за оружие... и опускается.
- Лаэ!
Ее лицо приближается к нему, пока не начинает расплываться перед глазами. Поцелуй. Когда, наконец, отрываются друг от друга, в ее глазах он читает упрек.

Упрек? А это тогда было или сейчас? Потому что и сейчас перед ним стоит Лаэ – волосы растрепались от быстрой скачки, шубка распахнута, глаза горят гневом.

- Без меня думал уйти? И куда, интересно?

1 серия. Сокровища Стербендов.

Tue, 26 Jul 2005 06:05:17 GMT

Серое небо в размытых и смазанных тучах – идет дождь. Дождь повсюду, куда хватает глаз – к северу и к югу, к западу и к востоку, над лесом, в полях он заливает ячменную стерню, в скалах струится по камню, медленно, но верно высекая протоки, размывает глинистую дорогу, по которой идут, спотыкаясь и оскальзывая в лужи, десять путников в дорожных плащах.
Добротный каменный дом на холме, к нему еще надо подняться, но тут глина засыпана щебнем, луж нет и идти легче. Противный вой над головами путников, и, откуда ни возьмись, пикирует виверна. Те спохватываются, поднимают щиты, вытаскивают мечи из ножен, но мерзкая тварь, словно разбившись о невидимую преграду, шлепается им под ноги. Из горла хищницы торчит арбалетный болт, желтые глаза стекленеют.

У распахнутой створки ворот стоит орк и улыбается во всю ширину своей пасти: «Добро пожаловать в Нордцвейг, самый глухой угол Хироувинда!»
Титры.
Под ними продолжается действие: гости проходят во двор, ворота снова закрываются на засов, орк распахивает дверь, из которой тут же вырываются клубы дыма и пара. Когда тот рассеивается, мы видим двух мальчишек неидентифицируемой расы, чумазых, лохматых и востроухих, что-то выхвативших из камина и запихивающих это в горшок.
- А ну, марш в детскую, - рявкает орк. - Инис! Да уведи же ты братьев, пусть занимаются. Я им наставника пригласил, так они вместо учебы в войнушку играют и дрянь всякую жгут. Простите, что сразу не вышел встречать, непогода, скрутило меня, проснулись все зарубки на память. Да нет, ничего, отсижусь дома, в тепле – как новенький буду.
Запирает дверь, проходит к огню, пинает горшок... тот оглушительно взрывается. Отерев с морды копоть и проверив, не сгорел ли «хвост» на макушке, извиняется перед гостями:
- Жену в гости отправил, так что сами тут управляемся с малышней. Не топчитесь в дверях, проходите... Инис, прими одежду, высушить надо. А я пока на стол соберу. Ох, неохота в погреб спускаться... Насчет обучения или купить что пришли?
- Учиться у тебя, мастер Шверт, - отвечает с поклоном тот, что выше ростом и, кажется, старше других. Но и он молод, а остальные, так уж точно подростки, в первый раз совершившие столь далекое путешествие. – Сколько за обучение спросишь, столько заплатим.
- Сколько спрошу, говоришь? За науку Умерших Древних? Я-то сам заплатил за нее так, что предложи теперь начать все с начала, то, наверно, и не согласился б... Давайте за стол, выпьем, поедим да обсудим. На пустой желудок и разговоры пустые.
Путники рассаживаются, оглядывают стены жилища. Оружие, шкуры, какие-то непонятные деталюхи (но мы-то с вами вполне можем опознать материнскую плату, приколоченную «за уши», несколько лазерных дисков, нанизанных на веревку, сетевой шнур, изогнутый наподобие сороконожки)... Орк выкатывает пивной бочонок, притаскивает свиной окорок и почти черное сушеное мясо. Девушка расставляет на столе снедь, наливает пиво в изрядные кружки, расставляет блюда со свининой, хлебом, свежей зеленью... Орк усаживается, берет кружку и смотрит, как оседает пена, потом, видимо, удовлетворенный результатом, поднимает тост:
- С прибытием! Горячего предложить не могу, но вот копченый окорок – это нечто! Рекомендую. Да, про учебу... Родился я в глухой деревне, отсюда не так далеко, вобщем, как и Нордцвейг, почти на краю света. Мать с отцом на охоте погибли, когда я еще у очага ползал, а вырастила меня бабка... Тогда виверн было не в пример больше, все время какая-то дрянь караулила близ деревни, а в лесу и на скалах каждую неделю кто-нибудь пропадал. Одни башмаки потом, глядишь, находили, да копье сломанное.
Ребята внимательно слушают, камера заглядывает каждому в лицо – ясные детские глаза, не замутненные горьким опытом, синие, серые, черные. Брови сдвигаются, губы сжимаются в ниточку, ибо события в рассказе разворачиваются не лучшим для орчонка образом.
Его бьют все, кому не лень – старшие дети, взрослые дядьки и тетки, потому что мелкий он и тощий, недокормыш. Но орчонок не дает им спуска, тут со стены стащит связку подвяленной рыбы, там с накрытого стола хлеб утянет, старших орчат дразнит и пакости делает: кому в башмак смолы бросит, кому за шиворот мокрицу засунет, и – тикать, не догонишь. Вот несется вшивая команда за мелким, а он петляет между домов, прыгает через канавы и уже, вроде, преследователи далеко, да вот беда – подвернулся камень под ногу, и летит орчонок об стену головой.
Когда открывает глаза, видит перед собой башмаки с окованными мысами. Все! Сейчас если и не убьют, то все потроха напрочь поотшибают.
- Эй, мелкий, тебя хоть как звать-то?
- Шверт, - орчонок осторожно поднимается, ожидая удара. Но его не бьют.
Местный заводила и гроза Меркенской ярмарки, Хакен, стоит против него и ухмыляется.
- Хорошее имя... а что ж ты позоришь его?
- Как – позорю?
- Без штанов бегаешь. Не стыдно?
- А где взять, денег-то... – орчонок в растерянности пожимает плечами. Его плотным кольцом окружила Хакенова шайка, убежать невозможно.
- Как это – где? Вон, висят, - и Хакен показывает в открытое окно, там, действительно, над очагом сохнут еще не слишком заношенные штаны. – Поди, да возьми.
Орчонок пробирается в дом, тихонько проскальзывает мимо задремавшего хозяина, хватает штаны и с грохотом вылетает наружу. Погоня возобновляется, только теперь за Швертом гонится обворованный им взрослый орк, а малолетняя шайка путается у того под ногами, мешает и улюлюкает. В конце концов, преследователь спотыкается о ловко поставленную подножку и плюхается в канаву, а орчата, смеясь, убегают.

И вот уже наш орчонок, подросший и повзрослевший, в составе Хакеновой шайки заваливается в трактир. В глазах – кураж, в голове – ветер, в кармане, как всегда, ни шиша. Там сидят и люди разных народностей, и орки, и даже ельф один у окна тоскует в такой неподобающей компании. Шум, гам, пьянка и бабы. Разбитная девка подходит к Хакену, как старая знакомая, обвивает шею рукой.
- Лизи, ты куда? – но Лизи бесцеремонно тащит Хакена за стол и усаживается к нему на колени. Тот лыбится и мнет ее грудь. Из клубов дыма вылезает фигура выше Хакена раза в полтора и нависает над ними.
- Эй, хозяин, тут нелюди к нам заявились, - кричит верзила, обернувшись к невидимой отсюда стойке. – Прогнать или пусть сами уходят?
- Ты, свиной навоз, кого нелюдью обозвал? А ну, быстро, пятнадцать кружек пива, и чтоб не смел разбавлять!
- Не пива тебе, а гуарьей мочи! Выметайся, хрен собачий, и свору за собой уводи, пока не схватил горяченьких.
- Я съел твоего отца и сношал твою мать, - тихо и внятно произносит Хакен и стряхивает с себя девку.
И в трактире сделалось тихо, слышно лишь, как шуршат одежды и отодвигаются стулья – посетители достают оружие и готовятся к драке. Молчание нарушает верзила, с ревом толкнув на Хакена стол. Тот ловко вскакивает на столешницу и, схватив детину за патлы, разбивает ему нос об колено, а потом, отпихнув, добавляет ногой в грудину. Люди кидаются на Хакена, орки вступаются за атамана.
И начинается всеобщая свалка...

Наш орк вывернулся из захвата, чуть не поймал в брюхо нож, вышиб оружие, кажется, перебив попутно у нападающего запястье, третьему двинул под дых, «ну-ну, подойди-ка сюда...» - следующего насадил причиндалами на колено, оглянулся. Поодаль Хакен и Бретт отбивались от двух мечников со скрамами и щитами, и дело их было плохо. Шверт просто повалил на бок бочонок и пнул в эту сторону. Одного мечника сбило с ног, второй отскочил, но выпустил из внимания противников, и Бретт всадил в него нож.
Брезгливо морщась и уворачиваясь от ударов, к двери проскользнул эльф, и тут встретился с пьяным амбалом, перегородившим проход.
- Бей нелюдей! – крикнул тот, и схватил эльфа за горло.
Шверт, почему-то посочувствовав этой бледной немочи, швырнул в амбала горшок, тот смачно разбился о его башку, забрызгав противников полурастопленным маслом, и эльф выскользнул из смертельных объятий. Внезапно у нашего орка потемнело в глазах (кто-то сзади дубиной погладил), закачались стены, и земляной пол страстно прижался к щеке.
Очнулся, когда всю добычу уже разобрали.
- Эй, мелкий! – Хакен поливал его вином из кувшина. – Мы тут тебе всяких пузырьков оставили, мож, хоть немного поздоровеешь.
Видимо, среди постояльцев оказался лекарь или мелкотравчатый маг, потому что осталась сумка с кучей снадобий и свитков. К несчастью, никто из Хакеновой шайки читать не умел, посему добру цена оказалась невелика, вот и наделили им Шверта. Тот потер ушибленный затылок, ссыпал эту дрянь в свой мешок и равнодушно закинул его за плечо. Пора убираться, пока стража не спохватилась! И уже дома он почувствовал, что у него за пазухой лежит что-то лишнее. «Небось, таракана подложили», - подумал он и с опаской ухватил незнакомый предмет. На бечевке, рядом с амулетом, висело кольцо. Тонкие серебряные проволочки, переплетенные сотней разных способов, окружали отполированный, но не граненый сапфир, и тот напоминал обрывок зимнего холодного неба в просвете голых ветвей. Орк припомнил спасенного эльфа, и решил – его подарок. Только что делать-то с ним?
Продать? Почему-то не хочется. Оставить болтаться на шее? Увидят и отберут. Решил спрятать в тайнике, в скалах. Заодно и бутылки с письменами туда заховать, чтобы жить не мешали.

- А тебе не противно было с такими дружить, мастер Шверт? Ну, ты их от смерти спас, а они тебя обманули?
- А я сам такой был. Представилась бы возможность, оставил бы Хакена с носом. В большой семье клювом не щелкают. Это потом Лаэ встретил, и все поменялось. Инис, принеси чего-нибудь сладкого, а то ребята совсем заскучали. Может, хватит байки травить, сольем пиво, да на боковую? Нет? Ну, слушайте...
- Пошел я на Распадок – там скалы, пещеры, самое милое дело. Иду впотьмах да прислушиваюсь, да принюхиваюсь – не крадутся ли за мной приятели. Слышу – шлеп!, не слишком громкий, а вроде молодой гуар со скалы рухнул. И шорох осыпающихся камней. Я копье изготовил и – на звук.
Подростки напряглись, вытянули головы, слушают. Даже мед без вниманья стоит, а ведь с самого дома его не видали.
Слушают они и воочию видят, как лезет орк на скалу, цепляясь босыми ногами за чуть видные выбоины и трещины. Как заглядывает он в природой сделанную ловушку, впадину между четырех сдвинутых почти отвесных камней, и видит...
Недавнего знакомца – тощего эльфа. Тот глядит на орчика волком и к скале прижимается. А Шверт, ухмыльнувшись, спрашивает:
- Ты, горе матери, как здесь очутился?
Эльф помалкивает и в обтрепках своих шарит. Вытаскивает кинжал и пищит, как мышонок:
- А ну, подходи, посмотрим, какого цвета твои потроха.
Отвечает орк:
- И не подумаю, бо спуститься легко, а вылезти трудно. Ты ведь свалился туда, и не чаешь, как взобраться назад.
Молчит, головой кивает.
- Вылезти хошь? Ясно. Ну, ладно, я веревку привяжу, тебе брошу, а сам отойду. Хочешь – лезь, хочешь – жди, когда виверны по твое мясо придут.
Сбросил орк веревку, отошел, стоит, посвистывает. Видит – выпрыгнул эльф, рубаху одернул и – к нему.
- Ты, - кричит на него орк. - Веревку зачем оставил – отвяжи, смотай и мне принеси. Вернулся, сделал, как надо.
- Эй, - спрашивает. – Орк, а чего ты-то здесь ищешь?
- Во-первых, - сердится орк. – У меня имя есть, Швертом звать будешь, во-вторых, Распадок – не твой, чай, ты за него не платил, ты гуляешь, где вздумается – я делаю то же самое.
Смеется эльф. Весело так, необидно.
- Нет, - отвечает. - Я не гулял здесь, а источник искал, чистую воду.
- Э-э, - поморщился орк. - Ты без меня воду днем с огнем не найдешь, потому – с детства лазить тут надобно, чтобы знать. Она есть – под скалой, только дырок в камне – раз-два и обчелся. Дай ведро, принесу.
- Нет, - уперся эльф. – К источнику проведи.
- А тогда, приятель, давай мне отчет в полной форме – кто ты есть, и зачем близ орочьего селения бродишь, да и как называть тебя, ты не сказал.
- Я, - отвечает. - Из хорошего рода, и звать меня Лариллан, но пришлось нам из дома бежать, и теперь мы – скитальцы.
- По какой причине – бежать? Проигрался в кости или убил кого?
Усмехнулся недобро.
- По политическим мотивам, - отвечает. - Мы в своей стране – вне закона.
- А кто еще-то с тобой? - спрашивает его орк.
Молчит, по сторонам глазищами водит.
- Под ногами! – кричит.
Аж подпрыгнул орк, и вовремя – змея выползает, с руку толщиной, ну, да в такую загнать копье – не промахнешься, проткнул ее Шверт прямо за головой, едва древко удержал, когда она в агонии билась. Как издохла, взял ее в руки, измерил – шесть с половиной локтей, смотал, сунул в мешок.
- Ну, Лариллан, - говорит, - Ужин сам к нам приполз, пошли, воды наберем, да полопаем, что ли.
- Ты и силен! – восхищается эльф.
- Кабы не ты, никакая сила не помогла бы. Потому что больно тихие они, эти змеи. Много народу с тобой? Зови всех, хоть по маленькому кусочку достанется.
- По большому кусочку, - улыбается. - По очень большому. А зачем ты нас приглашаешь – ты же ее убил, а не я.
- Ну, вопщетки, поучаствовали оба, а, потом, твои родичи, наверняка, голодные, охотиться не умеют – горожане.
- Что верно – то верно, не умеют... - не договорил, дернулся, побежал.
Шверт – за ним, где эльфу острое зрение и ловкость помогают, орку – знание места. Добрались до скальной площадки, а там – девушка от фледеров палкой отмахивается. Одну тварь орк умудрился сбить, когда та резко спикировала, вторую – снял эльф из лука. Остальные, пища-вереща, ретировались. Девушка подошла ближе, вся дрожит, но страх с лица согнала.

- Сестра его оказалась. Лаэлиндиль, Лаэ... Вот и вся семья... Остальные – погибли. Вот уж не знал, что эльфы эльфей убивают. Показал я им одну пещерку – маленькую, но вполне безопасную, да и тянет по ней ветерком, воздух не застаивается, даже костер можно жечь. И вода близко. Ну, а тайник в другом месте устроил.
- Это что, было после переворота в Имменсхолде?
- Нет, раньше, много раньше. В перевороте... хе... и я поучаствовал, с Ларом на пару...
- Так ты такой...
- Старый? А что, ведь не дашь ты мне столько. У меня уже дочки на выданье. Так у них дурость в головы стукнула: только по великой любви. А где ее, любовь-то великую, сегодня отыщешь? Все вокруг суетятся, спешат, о доходах трясутся, а для настоящей любви нужно время. Нам с Лаэ его хватило, чтобы втюхаться друг в друга по уши. Инис, выйди, а то опять так покраснеешь, что придется водой отливать.

Ну, что, ребята, рассказать вам про эльфов? Нет, конечно, вы уже многое слышали, видели их, наверно, да только вряд ли с ними по душам говорили. Скрытные они, сдержанные и... какие-то... вобщем, люди говорят, высокомерные. Это не так, я воочию убедился. Когда с Лаэ встретился, подкармливать их решил, ну, на первых порах. Она худенькая была, печальная и тени под глазами. От переживаний, как потом оказалось. Они, бедные, от печали и умереть могут. Лар, тот жестче намного, его злость держит, он в будущее смотрит, назад редко оглядывается. А девушка переживала, плакала. Я думал, от голода. Притаскивал им то дичь, то хлеб, а то и вина (они пиво не пьют, брезгуют). А еще – мы с Ларом вместе охотились.
Подростки, осоловевшие от еды, пива и позднего времени, трут глаза, но слушают – интересно!
Будто видят.
Предрассветное время, темень, но птицы уже перекликаются, пробуют голос, клубится туман, выползая из речки и заполняя лес причудливыми мороками. Среди стволов мелькают две тени. Впереди беззвучно скользит эльф, ни одна ветка не хрустнет под его легкой поступью, ни один лист не шелохнется. За ним шагах в пяти идет орк, хоть и старается не шуметь, тут уж о тишине говорить не приходится. Светает, но видимость нисколько не лучше – из молочно-белого тумана выныривает то облепленная лишайниками ветка, то корявый пень, обросший грибами, то колючий куст, весь в бусинах крупных капель. Видно, река уже близко – слышно, как переговариваются струи, как чавкает жирный ил под шагами – чьи это шаги? Тихое хрюканье быстро проясняет обстановку. Дикие свиньи. Орк машет эльфу, и тот, повернув, отправляется вверх по течению, орк же встает в стороне от тропы, на которой отпечатались следы узких копыт. Ожидание. Свист и пронзительный вопль, мгновенно перекрываемый топотом множества ног, кабаны ринулись по тропе. Вот из тумана вынырнула клыкастая харя, горбатая туша пронеслась мимо, потом замелькали спины самок, молодняка, а одного из последних орк подцепил на копье, выступив из засады и всадив оружие глубоко под лопатку. Тот дернулся, завертелся, ломая древком кусты, и свалился орку под ноги. Подошел эльф, спрашивает:
- Там же были крупнее, почему ты этого завалил?
- А тот, что крупнее, завалил бы меня. Копье из него вытащу, и давай-ка домой, а то мне штой-то не того...
- Предчувствие?
- Опасна дорога от развилки до скал, там ты как на ладони, а сам ничего не увидишь, пока не кинутся на тебя.
- Кто?
- Надеюсь, никто, но бывает-то всяко.
Идут по дороге, если ее так можно назвать. Спускаются по косогору, поворачивают от развилки налево. Орк несет свиную тушу на плечах. Эльф идет налегке, пересвистывается с птицами, учится подражать их голосам. Он слегка напоминает ребенка, из школьных стен вырвавшегося на свободу. И тут – свист крыльев пикирующей виверны, когти вонзаются в плечи эльфа. Орк швыряет свиную тушу в хищницу, не дав ей поднять эльфа в воздух. И она, не выпуская добычу, шлепается наземь. Орк бьет ее копьем в шею, но та перехватывает и перекусывает древко. Потом отпускает добычу и перепрыгивает через нее, нападая на обезоруженного орка. Эльф, шатаясь, поднимается и, с трудом подняв тушу, швыряет ей на спину между крыльев. От неожиданности виверна клюет носом в землю. Орк выхватывает кинжал, пытаясь сразить ее в шею, но получает удар хвостовым жалом. Отшатывается, падает, схватив зверюгу за хвост. Пасть виверны щелкает в опасной близости от него, хвост дергается, пытаясь еще раз достать его жалом. И тут раздается такой рев и шипение, что вздрагивают даже скалы – эльф всадил обломок копья ей в задний проход и загоняет все глубже, пронзая и наворачивая на него внутренности хищницы. Виверна извивается и бьется в агонии, валится на бок, подминая орка, свиная туша наваливается сверху, копье выскальзывает из эльфовых рук, и тот, не удержав равновесия, падает на всю эту кучу.
Несколько минут спустя:
Труп виверны с оскаленной пастью и вытекающей из нее черной кровью.
Свиная туша весьма измочаленного вида.
На траве валяется орк, эльф распахнул его куртку и с испугом смотрит на синюшное пятно, расползающееся по орочьему боку вдоль ребер.
Орк, приподнявшись и скосив глаза на укус:
- Кинжал!
Эльф:
- Что?
Орк:
- Кинжал бери, быстро! Я мышцу зажму, а ты – пятно вырежи, где укус. Иначе – мне каюк, к вечеру сдохну.
Эльф с расширенными от страха глазами выполняет его указания.
Еще через некоторое время, перевязав друг друга, сидят рядом и мрачно осматривают поле боя.
- С удачной охотой, Шверт!
- Ладно, могло быть и хуже...
- Пошли домой.
- Вместе с добычей. Во всяком случае, той, что съедобна.
- Не поднимем... Лаэ! Ты что здесь делаешь?
Девушка, подобрав юбки, бежит к нашим горе-охотничкам.
- Я почувствовала, с вами что-то случилось... Прости, Лар.
- Да это ты нас прости...
- За что?
Орк:
- Наверно, за то, что ты понесешь нашу добычу...

- Неделю я провалялся в их пещере – трясло меня и морозило, а когда становилось жарко, начинался бред. И Лаэ не отходила от меня, хоть помочь ничем не могла – эльфы ведь не болеют, потому все, кто специально тому не обучен, в леченьи не смыслят ни уха, ни рыла.
Взгляд орка затуманивается воспоминанием, и камера как бы заглядывает в них через его глаза.
Шатающийся свод пещеры, камни, колышущиеся и меняющие очертания, словно разглядываемые сквозь толщу воды. Потом все накрывает алая пелена, сквозь нее проступают языки пламени, орк слышит собственный вой... Пламя сменяется чернотой, та уступает место белесому свету, из которого проступают черты Лаэ. Девушка отжимает тряпку, снова намачивает ее в холодной воде и кладет орку на лоб. Легонько касается пальцами его щеки. Орк зажмуривается, боясь спугнуть ее, а на морде предательски расплывается довольная улыбка. Лаэ переворачивает орка на бок и осматривает кожу вокруг раны, нет ли признаков омертвения от яда виверны, а орк ловит кайф. Когда, наконец, открывает глаза, то видит Лаэ стоящей у входа в пещеру, платье просвечивает, открывая взору ее силуэт – ну эльфа, красавица, что еще скажешь.
Параллельно мы слышим голос Шверта:
- Я уж хотел ей открыть, где тайник, может, пузырек бы какой-нибудь и пригодился, да тут пошел на поправку, повременить решил. Лариллан к тому времени уже сам научился охотиться, но в основном стрелял мелких зверюшек и птиц. А виверн с тех пор долго в округе никто не встречал, увидали зверюги, как с их товаркою обошлись и решили... таких ненормальных не трогать. Прошел еще месяц.

Раннее утро, туман стелется у подножия скал, в небе – мелкие облачка, словно перышки. У входа в пещеру стоит орк с тушей гуара на плече и посвистывает. Выходит эльф, потягивается, улыбается отстраненно.
- Заходи...
В пещере уютно, две лежанки сколочены и покрыты полотном поверх сухой травы, очаг, камушками-голышами обложенный, горит ровно и рыба на веточках жарится, дым вытягивает вглубь, в какую-то трещину свода. Лаэ не видно.
- Ты больше нам не носи ничего, ладно? А то мне платить нечем.
- Да я – просто так, не за плату.
- Не понял.
- Просто так, говорю, или не ясно? У тебя сестра голодная, а ты ломаешься, как зартиновый корень.
- Мы не голодаем, - раздельно так, с нажимом. – Мне везет на охоте. И очень прошу тебя больше к нам не ходить.
- Где Лаэ?
- Не Лаэ, а Лаэлиндиль. Ушла зарю встречать, а куда – я не знаю.
- Можно ее здесь подождать?
- Нет. Уходи. Ты очень помог, но теперь можешь принести нам беду. Большую беду. Если что-то понадобится, я найду тебя сам.
Орк хмурится, опускает голову, не прощаясь уходит. Спускается в долину, топает вдоль перелесков, выходит к реке. Птицы проснулись, щебечут, вода журчит, в общем – вполне нормальное летнее утро. Орк встает на четвереньки, глубоко вдыхает и опускает морду в ручей. Ледяная вода подхватывает черный «хвост», играет с ним, пока Шверт охлаждает сердитость. Веточка падает ему на затылок. Вторая. Орк поднимает голову, отдуваясь и протирая глаза, озирается. А на дереве, в развилке... чудо какое... Лаэ. В мокром платье, вся фигурка, как обрисованная. Откровенней, чем голая, точно. Смеется.
- Что смотришь? Девушек, наверно, не видел?
- Видел... но таких, как ты – никогда.
- Не видел или не существует?
- Ты одна, на всем свете.
- И какая же я?
- Красивая.
- И только?
- Худенькая. И печальная.
- Теперь – веселая. Ты меня насмешил.
- Это чем же?
- Морда смешная. Словно перцовки глотнул.
- А ты что, разве пробовала?
- Неужели забыл? Помнишь, под ливень попали, а ты говоришь мне: вино... вот и погрелась, век твоей доброты не забуду.
- Прости. Хотел ведь как лучше.
- Да нет, все в порядке, хотя кашляла долго. Ну и отраву вы пьете! Теперь будет, о чем вспоминать.
Лаэ спустилась с дерева и подошла к нему. Схватила орочью лапу и прижала к щеке. Шверт застыл с выпученными глазами, будто его хватил паралич. Но, спустя мгновение, девушка отпустила его, отпрянула, перепрыгнула через ручей и понеслась в лес, крича: догоняй!
Какое там, не догнал...
Эльфы, они такие – не захотят сами, так и не догонишь.

Хироувинд.

Tue, 26 Jul 2005 05:58:18 GMT

Решила написать сценарий к мультсериалу. Начну с нескольких серий, а там – посмотрим. Пишу без деталировки сцен, в облитературенном виде. Комменты приветствуются.

Игры.

Wed, 22 Jun 2005 11:54:13 GMT

Сколько человек живет, столько он учится и играет. Эти две функции присущи не только человеческому поведению, все высшие животные в той или иной мере обучаемы и склонны к игре, но лишь человек учится и играет всю жизнь. Это относится к любому типу личности, что «эльфийскому», что «орочьему», что «гномскому», да и к «тролльскому» тоже. Каждый – по-своему, своими способами, своими игрушками, но играет всю жизнь. Игра – имитация реальности, ее облегченный, упрощенный вариант, но более насыщенный значимыми событиями и менее отягченный часто сопутствующими им трагедиями. Согласитесь, «умереть» на игре и погибнуть взаправду – совсем разные вещи. И лучше иногда отрепетировать геройство и несчастную любовь на импровизированной сцене, чтобы в реале счастливо их избежать, и, «нажравшись кактусов» до отвала, спокойно завалиться в койку с чувством, что не так-то уж страшны завтрашние неприятности по сравнению с затоплением Нуменора.
Совершенно особую роль выполняют азартные игры, полностью лишенные подобия реальности, но дающие человеку то, что он недополучает в обыденной жизни – риск, напряженную работу ума (в карточных играх) или страх и надежду ожидания (в играх по типу рулетки), и, в завершение, радость победы или горечь поражения, причем и то и другое человек испытывает не без повода – на кону-то его собственные деньги(!), а не призрачное владение в виртуальной стране.
Игры делят на разные категории по различным признакам, но мы разделим их так, чтобы нам было удобно рассмотреть их роль во взрослении детей и обучении их реальной жизни.
Первый, самый простой вид игр – игры манипулятивные. Простые, как катание машинки, более сложные, как запуск волчка, прямо-таки цирковые номера с йо-йо, или чисто спортивные, как прыжки через скакалку «просто так», без соревновательного элемента.
Каково взаимодействие? Человек – предмет.
Какова цель? Ощутить свойства предмета и собственного тела, отточить моторику и глазомер.
Каковы действия? Монотонные, повторяющиеся с незначительными вариациями.
Второй, более сложный вид игр – игры созидательные. От простой имитации трудового процесса до приводящих к реальным результатам, таким, как самодельная вазочка или самошитная ночнушка.
Взаимодействие: человек – предмет, человек – материал.
Цель: преобразование материала, придание предмету соответствующей формы.
Действия: от простейших, вроде набивания формочки песком до таких сложных, как фигурная строчка на швейной машинке и работа на гончарном круге. Кстати, все изобразительное искусство – это в большой мере созидательная игра, ведь результаты его обычно не имеют практического применения и оцениваются нами только с точки зрения красоты формы и передачи мыслей и эмоций автора, а это, согласитесь, больше связано с игрой и неформальным общением, чем с добыванием хлеба насущного.
Третий вид игр, предполагающий, в отличие от двух первых, теснейшее общение игроков – игры соревновательные.
Взаимодействие: человек – человек.
Цель: быть лучше других, победить.
Действия: как требующие силы и выносливости, вроде соревнований в беге или в поднятии тяжестей, так и ловкости, меткости, различных умений (вся легкая атлетика и большинство дворовых игр, стрельба, фехтование, да много еще всего). Но есть еще и соревновательные игры иного рода, где главное – интеллект, ум, а совсем не сила и не только знания. От вредных загадок – к школьным олимпиадам, и к великой «Диспуте», изображенной Рафаэлем, где мы становимся незримыми соседями Сократу и Диогену, Платону и Аристотелю. К соревновательным принадлежат и все азартные игры, а также, частично – вырожденные ролевые, типа манчкинс.
Четвертый вид игр – ролевые. Они не только объединяют в себе элементы всех предыдущих, но и вносят в игру жизнеподобие, играешь ли ты в дочки-матери, в мужичков-пожарничков или в янки при дворе короля Артура. В любых, самых невероятных играх ты репетируешь жизнь. Не так уж разнообразны ее основные темы, не так уж много ролей, которые в ней можно сыграть. Дети пробуют все, невзирая на «черно-белую» специфику некоторых игр: при распределении ролей замечаешь, что среди популярнейших присутствуют Баба-Яга, миледи Винтер и страшлый и ужаслый Саурон. Что это? Стремление нарушать законы законным образом, «по игре»? Желание справедливости, требование выслушать противоположную сторону в несправедливом «суде истории»? Или отвержение самого деления на «черное» и «белое», которым мы все перекормлены с детства? Как бы то ни было, «казаки» и «разбойники» собирают примерно равное количество участников. А то, что в ролевые игры все чаще играют взрослые люди, показывает, что потенциал их далеко не полностью востребован повседневной жизнью, есть желания и силы, но нет возможности их приложить. Это совсем неплохо, хуже было бы в противоположном случае: уйма возможностей, но ни сил, ни желаний, ни душевного потенциала не осталось, чтобы их реализовать.

Так кто в какие игры и когда играет?
До полутора лет ребенок учится манипулировать с предметами, осваивает, подчиняет себе окружающий его мир детской комнаты и свое тело. От манипуляций с погремушками, шариками и колечками переходит к манипуляциям с кубиками и пирамидками, от пассивного разглядывания и ощупывания предметов – к их разбиранию-соединению. Согласитесь, положить кубик в ведерко – манипуляция гораздо более сложная, чем погрызть тот же кубик или швырнуть его на пол. Манипуляции, усложняясь, мягко подводят ребенка к созидательным играм, часто невозможно определить, где кончается манипуляция и начинается созидание. Сборка-разборка пирамидки – это манипуляция или созидание? Хотя ничего нового и не получится, но созидательный элемент в этом действии налицо. А кубики? Складывание кубиков «просто так» - типичная манипуляция, попытка что-то построить из них – начало созидательной игры. А вот игрушка-конструктор может заключать в себе больше манипулятивного элемента игры, чем созидательного. В этом смысле показательны конструкторы «Лего» из которых можно собрать только то, что изображено на картинке. Поневоле вспомнишь былой чешский конструктор, из которого сам в детстве строил «дома», «дворцы» и «заводы».
В этот период стоит давать ребенку как можно больше разных предметов, а не только игрушки, но не сразу, а по одному-два в день. Однотипных можно давать и больше, особенно – после года. Дети обожают играть с посудой – дайте ему пару кастрюль и черпак, подставьте к мойке стул и пусть играет с водой, переливая ее из кастрюли в кастрюлю. Ему – час-полтора увлекательного занятия, вам – час-полтора свободного времени. Пошли на прогулку – наберите камушков-голышей, веток, шишек. Пусть играет не только с песочком, тем более что в это время он не может еще самостоятельно делать куличики. Собираетесь домой – захватите с собой часть «природного материала», который сможете помыть и приобщить к игрушкам. Если сам что-то захочет взять домой, пусть тащит. Как наиграется, выкинете, но не делайте этого слишком рано, обиды и слез будет море.
В это время дитя манипулирует не только с игрушками, он манипулирует и с людьми, познавая реакцию окружающих на себя и свои поступки. О младенческих манипуляциях сказано выше, сейчас стоит поговорить о формировании понятия свое-чужое, которое потом будет определять поступки и ребенка, и подростка, и взрослого человека. Если вы не видеть своего ребенка воришкой в супермаркете, подростка – малолетним бандитом, отбирающим у младших игрушки и карманные деньги, с года постепенно подводите его к тому, что многие вещи брать нельзя, потому что они чужие. Нет, ЧУЖИЕ. Демократия начинается не с социальных преобразований, а с уважения людей к чужой собственности, чужим убеждениям, чужой личности. Если вам по душе разумный и законопослушный гражданин, а не отморозок с большой дороги, не позволяйте ребенку отбирать игрушки у других детей и сами не отбирайте у него его вещи. До тех пор, пока ваш ребенок не начал взаимодействовать с другими детьми в игре, не пытайтесь научить его «делиться игрушками», это приведет к размыванию границ дозволенности или неуверенности в том, что у него вообще есть что-то свое. Если позволяют габариты квартиры, выделите ему также место, которое будет «только его», хоть уголок, и где он может делать все, что ему заблагорассудится. Периодически придется там прибираться и, может быть, переклеивать обои, но, думаю, рисунки на стенах вполне можно вытерпеть, если они присутствуют в «концентрированном» виде на двух квадратных метрах стены, а не равномерно рассеяны по всей квартире.
Вандализм. Ребенок ломает игрушки, причем делает это нарочно, со вкусом, отрывает руки-ноги у плюшевых зайцев, рвет книги, прокалывает мячи карандашом, разбирает машинки по винтику. Одни дети проходят этот период, другие – счастливо минуют его. Это не правило, но и не исключение, это встречается часто и является особенностью взросления некоторых детей. Причины тут могут быть три, и вам необходимо выяснить, какая преобладает, и действовать в соответствии с этим.
Любопытство. Малыш примеривается, крутит в руках игрушку, рассматривает ее, ковыряет пальцем, по нескольку раз поворачивает все движущиеся части, а потом отдирает что-нибудь и заглядывает вовнутрь. Самая невинная причина детского вандализма. Купите разбирающиеся игрушки, и побольше, а те неразборные, что уже есть – ничего не поделаешь, пусть доламывает. Новых аналогичных не покупайте, пока страсть к «разбирательству» чуть-чуть не утихнет. Если будет просить и хныкать, объясните, что у него уже есть, и укажите на сломанные. Действует лучше любых наказаний.
Манипуляция с людьми, а, конкретно – с вами. Ребенок дожидается, пока вы войдете в комнату, хватает игрушку и с невинным выражением лица раздирает ее или бьет об стену. И все время смотрит на вас. Дождались! Ребенку не хватает эмоционального общения с вами, может, и на повышенных тонах, и не хватает ему явно «неприятностей», сердитостей, крика, хотя, наверно, и ласки тоже. Ваш ответ? Не реагируйте, отвернитесь и идите по своим делам. Пусть поймет, что таким макаром ему от вас ничего не добиться. Но для себя сделайте вывод. Не только ласкайте ребенка, хотя, может, стоит и долю ласки увеличить, но и рассказывайте ему что-нибудь «страшненькое», вроде «серенького козлика», делайте это эмоционально, оскаливаясь и рыча как волк, а он пусть на мгновение почувствует себя тем самым козликом, испугается. Кстати игра «сейчас тебя съем», или, в более старинном, архаическом варианте - «выем-выем потроха», в которую наши бабушки когда-то с нами играли, вполне отвечает необходимости детей испытывать отрицательные эмоции.
Вандализм ради вандализма. Ребенок ломает игрушки «просто так», наслаждаясь процессом разрушения. Что ж, это – тоже манипуляция, только весьма однобокая. Если она сравнительно редка, просто проигнорируйте ее, ну что ж, бывает. Если вошло в привычку – пожурите, не покупайте в течение некоторого времени аналогичных игрушек. «Играй тем, что сломал». Если же эта манипуляция – почти единственная, которой он пользуется, если еще она сочетается с агрессивностью в отношениях с людьми, то полундра!: у ребенка начался эмоциональный перекос. Прежде всего, проанализируйте отношения в семье, не находитесь ли вы со своими ближними в состоянии «холодной войны», изредка перетекающей в «горячую», со скандалом и рукоприкладством, или, наоборот, вы общаетесь, как чужие люди, вынужденно сосуществующие в одной квартире, холодно и равнодушно. Измените среду – изменится и ваш маленький человечек, пусть не сразу, но прогресс будет. Не можете наладить добрые отношения дома – идите с ребенком к подругам, заранее предупредив их, чтобы убрали подальше все более-менее ценные предметы, и общайтесь с ними по душам. Чем чаще, тем лучше. Хорошая подруга поймет и поможет, тем более что помощь эта будет заключаться лишь в долгой и эмоционально теплой беседе с вами, лишь бы ваш ребенок все это наблюдал и прочувствовал. Нет такой возможности – идите в лес, в поле, на луг, природа лечит страдающую душу не меньше, чем теплые отношения. Найдите повод радоваться жизни, тогда и ваш ребенок перестанет ей мстить. Моя дочь выросла, как капуста – на огороде, ибо дома у нас был кошмар, и сломала нарочно за все это время пару-тройку игрушек, когда была в жуткой обиде. А врожденной агрессивности (ярко выраженная норадреналиновая реакция) у нее хоть отбавляй.
Кстати, если не исправлять эмоциональные перекосы, ваш маленький вандал станет весьма неуравновешенным подростком, а потом – глубоко несчастным взрослым, который будет плодить таких же или еще более несчастных детей.

Уже к двум-двум с половиной годам помимо манипулятивных игр у вашего ребенка должны появиться игры созидательные: от собирания пирамидки – к домику из кубиков, шалашику из веток, от раскапывания и разбрасывания песка в песочнице – к куличикам и норкам. Помогайте ему созидать, глядя на вас, он научится. Если не получается с первого раза (как правило), возьмите его руку в свою и покажите, как действовать. Не настаивайте на получении качественного результата – в это время дети еще не могут долго удерживать внимание на одном предмете или занятии, обучение может растянуться на многие дни и состоять из однотипных попыток с повторяющимся неудовлетворительным результатом. Какой бы маленький прогресс ни был в этом достигнут, хвалите малыша и не бойтесь перехвалить. Но если прогресса нет, похвалы быть не должно, только, пожалуйста, не ругайте. Заметьте вскользь, что, если бы он последовал вашему совету, все получилось бы значительно лучше.
Почаще выводите его из «каменных джунглей» на природу, пусть даже эта природа – кусок загаженного собаками пустыря. Можно набрать веточек и разжечь костер – детям нравится смотреть на огонь, они с удовольствием помогают собирать «горючие материалы», к тому же, играя с маленьким костром, проще понять, что огонь – вещь опасная и может очень больно обжечь, чем с конфоркой газовой плиты дома, где одно неосторожное движение – и случится беда. Только одежду на ребенка надевайте хлопчатую, джинсовую или «туристическую», волосы убирайте под шапку, иначе подобный опыт может слишком дорого обойтись. Рассказывайте, что может огонь, и где используется горение и даже взрывы в промышленности и в быту, и к чему может привести нарушение техники безопасности. Не думайте, что он маленький и ничего не поймет, говорите простыми словами и короткими предложениями, и вы будете вознаграждены впоследствии, когда ему стукнет семь-восемь лет, и часть времени он будет проводить в компании сверстников без какого-либо надзора со стороны взрослых.
Если есть хоть кусочек земли под окнами дома, вместе с ребенком раскопайте его, и посейте что-то простое в уходе, вроде календулы, или космеи, или газонной травы. Можно сделать из камней «альпийскую горку» и положить пару причудливых коряг. Главное, чтобы вы сами потом не забыли про это, в жару поливали цветы, а, когда расцветут, показали ребенку и сказали ему: вот, смотри, что у нас с тобой получилось.
Если есть поблизости речка или ручей, но не гнилое болото, приходите туда, взяв с собой кораблики, сделанные из щепок. Сделать их совсем нетрудно: прокрутить дырку в досочке, вставить туда ветку, нацепить на ветку парус из газетного листа, а снизу на доску можно налепить киль из пластилина. Корабль готов! Устойчивый, повышенной плавучести и прочности по сравнению с бумажными. Если не хотите потерять свое «произведение искусства», привяжите к основанию мачты длинную веревку, можно будет подвести к берегу, когда надоест бежать за ним. Вариант: можно сделать одноразовые кораблики, которые не намокнут, надо только смочить бумагу растительным маслом, прежде чем будете складывать ее. Только не переборщите, она не должна блестеть и истекать им наподобие блина.
Весна – отдельный разговор. Столько воды, что можно просто обалдеть от такого количества разнообразных игр с ней. Протоки, запруды, озерца – вот неполный перечень того, что можно сделать обычной лопаткой.
Огонь, земля и вода освоены. Остается воздух, небо. Самолетики, вертолетики, птички-журавлики, «бочки» и бумажные голуби. Наберите старых газет и начинайте делать всю эту ерунду в диком количестве. Ребенок тоже пусть складывает, и ничего, что поначалу ничего не получится, тут важно участие. Потом идите на улицу, забирайтесь на горку и запускайте. Удовольствие получите прежде всего сами, а уж ребенок будет в восторге. Помните, для созидательных игр восторг от результата деятельности – самое главное, он побуждает продолжить эту игру.

О СОРЕВНОВАТЕЛЬНЫХ ИГРАХ И РОЛЕВЫХ, А ТАКЖЕ ОБ ОТЛИЧИЯХ В ИГРЕ СРЕДИ AD&D-ШНЫХ «РАС» - В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ.

Эльфятки во младенчестве

Sat, 18 Jun 2005 16:34:17 GMT

Сильнее всего «эльфячьи» способности проявляются в раннем детстве, пока мозги не закаканы предрассудками и забот никаких, зато ум лихорадочно требует информации, как орочий желудок – пищи. Когда «хуманский» младенец исследует мир не столько «разъезжающимися» глазами, сколько пальцами и ртом, «эльфийский» больше прислушивается и приглядывается, хотя тоже тянет в рот игрушки, но происходит это реже и заканчивается быстрее. Когда «хуманский» ребенок манипулирует с игрушками, «эльфийский» манипулирует с людьми. Он прекрасно чувствует твое настроение, даже когда ты находишься в другой комнате, а когда ты рядом, то, кажется, даже мысли твои читает. То захнычет, то улыбнется, и все время проверяет, как ты на это отреагируешь. В соответствии с этим и действует. Если к полутора годам вы имеете законченного скандалиста и истерика, это значит только одно – вы сами его так воспитали: сперва уделяли недостаточно внимания, а потом брали на руки только тогда, когда заходился в плаче. Почаще бы говорили с ним, когда он улыбается! Улыбались бы в ответ, брали на руки – получили бы андела во плоти, а не хитрожопого манипулятора. Не говорю о том, что не надо подходить, когда плачет, надо, но не подходить, когда улыбается и гулит – полный идиотизм. Об информации. Младенца до года ею «перекормить» нельзя – он просто заснет, когда «наестся». Все время, пока ребенок бодрствует, особенно – «эльфеныш», его надо «грузить», но не абы чем, а разговорами, песнями, музыкой – тихой и мелодичной. Если вы на прогулке, хватит уличного шума, если дома, то, занимаясь своими делами, пойте вполголоса, говорите что-то приятное ему, а если уже язык во рту опух от таких разговоров – включите что-нибудь, что любите сами, но не на полную громкость. Если ему не понравится, он тут же вам это покажет – расхнычется. В этом случае смените музыку. Помните – она должна звучать с той громкостью, которая не разбудила бы вас, если бы вы спали. Однако, если он заснет, музыку выключайте. Да, кстати, игрушки должны быть не только приятными на ощупь, но и просто красивыми. Эльфятки обожают дергать дам за серьги и цепочки, когда те их берут на руки. Наберите побольше красивых пуговиц и крупных бусин, закрепите их надежно на веревке и повесьте рядом с натяжной погремушкой, так, чтобы мог достать рукой, но не дотянул до рта – увидите, что он выберет. Купите или сделайте сами красочный мобиль, повесьте под потолком, где эльфеныш будет видеть его, не напрягаясь и не закатывая глаза, и скандальный плач станет редкостью. Кажется, немного усилий, и на порядок меньше проблем. Если же и в этом случае время от времени дитя заходится в плаче, кормленное и в сухих пеленках, значит, у него просто что-то болит. Чаще всего болит живот, от слишком жирного молока некоторых малышей пучит, а от детских-то смесей – через одного у «искусственников» проблемы. В еде эльфятки весьма переборчивы, оно и понятно – желудок у них больно нежный, лучше слегка недоесть, чем съесть «не того». Придется вам поискать, что полезно и одновременно приятно на их вкус. А не на ваш. Потому как могут отвергать подслащенный творог и трескать кислющий бифилин – их право.
Стукнул год. Стукнул, так стукнул, и прямо-таки по башке. До этого дитя ползало, улыбалось, хватало красивые штучки, а теперь начался просто кошмар: пытается ходить – плюхается на попу, а, того хуже – на голову, поскольку эльфеныш – существо худенькое, голова попу перевешивает, лезет везде, все хватает и тянет к себе, в том числе – скатерти и занавески. Ну, карниз не уронит, а вот стащить на себя тяжелую вазу или горячий кофейник – это ему раз плюнуть, так что по максимуму уберите и закрепите потенциально опасные предметы. Не забудьте заткнуть розетки заглушками и убирайте все полиэтиленовые пакеты, иначе может случиться большая беда. Пусть шпингалеты на окнах открываются лишь с огромным усилием, а холодильник запирается на ключ. Не рассчитывайте на то, что успеете вовремя среагировать, эльфеныш, в отличие от «хуманского» мальца, вас опередит. В остальном – пусть набивает шишки в свое удовольствие, синяки, полученные до трех лет предупреждают серьезные травмы в школьном возрасте. Вскоре вы столкнетесь еще с одной неприятной проблемой, эльфеныш «спит на ходу», то есть, задумавшись о чем-то своем, смотрит в сторону или вообще «в себя» и, естественно, спотыкается и летит кандибобером. Все время напоминайте ему о том, что важно смотреть, куда идешь, к трем годам привыкнет.
Но еще до этого начнется кошмар №2, или первый переходный возраст. У «хуманов» он в три начинается и заканчивается где-то в четыре, у эльфят – начинается раньше, заканчивается позже. Приготовьтесь, что в течение двух лет вас будут ежечасно проверять «на вшивость», то есть – что вы позволите, а что – нет. Заранее определите это для себя, и не позволяйте то, что действительно травмо- или социально опасно в более старшем возрасте, а также – все, что никоим образом не приемлемо в вашей семье. То есть, если, к примеру, ругаться дома скверными словами для вас – норма, то и ему не запрещайте, пусть уж лучше ругается, чем привыкает к лицемерию. Вариант – перестаньте сквернословить сами, и родным запретите. Если вдруг ругнетесь нечаянно, попросите прощения и постойте в углу, от вас не убудет, а ребенок воочию убедится, что такое справедливость. Учтите, если будете разрешать все, что он ни сотворит, ребенок будет заходить все дальше в поисках пределов вашего терпения и хорошего шлепка по попе, это ему просто необходимо для нормального развития. Он хочет, чтобы его остановили или одернули! Усвоив слишком широкие «границы дозволенности», ребенок столкнется с проблемой социализации в обществе сверстников, и будет ими крепко бит, или же наказан взрослыми чужими тетями. Кстати, это относится ко всем детям, а не только к «эльфяткам».

ОБ ИГРАХ И РАЗВИВАЮЩЕМ ОБУЧЕНИИ – В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ.

Эльфы – дикие предки орков, которые жили на деревьях и питались преимущественно растительной пищей

Sat, 18 Jun 2005 13:15:46 GMT

В каждой шутке есть доля шутки. Действительно, понять «эльфа» проще «орку», а не «хуману». «Хуманы» слишком серьезно настроены делить народ на «нормальных» и психопатов, орк же привык многое рассматривать, как вариант нормы.
Так вот, гиперчувствительность эльфов и их способность к эмпатии – норма. Не мешает она им жить, если этой способностью с умом пользоваться. У эльфей прослойка, что соединяет душу с телом, не только весьма прочная, но и вся пронизана каналами восприятия, будто нервными волокнами, что изрядно повышает количество информации, получаемой в единицу времени. У хумана или орка 90% информации отсекается на входе, у эльфа – лишь 60%. Причем, добавочные 30% берутся не из тактильных и мышечных ощущений, а из зрительного и слухового восприятия. Сдается мне, что некоторые из каналов восприятия берут информацию непосредственно из окружающей среды, минуя физическое тело. Кроме того, то, что мы видим, сильно зависит от того, на наблюдение какой реальности мы настроены – плотной, «полевой» или мыслеобразов. Нам, чтобы перенастроиться, надо совершить над собой усилие, у эльфей это получается спонтанно.
После получения информации ее надобно переработать – разделить, классифицировать, встроить в картину мира. Значит, процессор тоже должен быть посильнее, хотя, не факт – человеческий мозг, к примеру, большую часть времени работает с недогрузом. Так что, думаю, хуман вполне бы приспособился, достанься ему эльфийское восприятие. А уж орк-то – тем более.
Информация обрабатывается качественно иначе – вот где разница-то. Мышление бывает одномерное, двухмерное и трехмерное. Одномерное мышление – это путь из точки А в точку Бе на паровозе логики, а логика – такая штука, что выглядит убедительно, но результаты дает по большей части неверные, то есть не подтверждающиеся реальностью. Следовательно, приходится проверять логические выводы опытным путем, а это не всегда возможно. Кроме того, много сил и времени уходит на построение новых логических связей. Гораздо удобнее путь аналогий – двухмерное мышление. Это сродни аэрофотосъемке. Сразу вся местность как на ладони. Другое дело, что иной раз неясно, полянка это или слепая елань, а под ней – десять метров трясины. Неверные аналогии дают ужасные результаты, если воспринимать их как прямое руководство к действию, без предварительной проверки. Есть еще трехмерное мышление, вроде сканирования по всему объему, тут вероятность ошибки значительно меньше. Случалось ли вам долго мучиться над какой-то проблемой, а потом просто увидеть все в сумме, с кучей взаимосвязей и дополняющих друг друга выводов? Говорят – озарение, божественное наитие. Да нет никакого наития, это просто еще один способ мышления – трехмерный. Эльфы пользуются им просто гораздо чаще, чем мы, и, что важно, по своему желанию.
Итак, результат получен, остается его воплотить в реальность. Можно взять материал и сделать своими руками. Но на это уходит много сил, а иные вещи руками и не сделаешь, когда, к примеру, результатом должно стать нечто живое с заданными свойствами. Генная инженерия требует нехилой техники и изрядного количества обученного персонала. Гораздо удобнее повлиять на уже имеющиеся растения на «полевом» уровне, задав им соответствующую программу. Вот и получается: один потыкал рассаду на открытую грядку, и у него до фига урожая, а другой канаебится в теплице, а все или сохнет, или гниет, или болеет. Говорят – «зеленые пальцы», а это всего лишь информационное воздействие. У хумана это либо есть, либо нет, и от его воли не зависит, у эльфей же происходит осознанно, и, если нужна «листва», как с салата или капусты, она и будет, если плоды, как с огурцов или перцев, то начнут цвести и завязывать с четвертого-шестого листа. И не надо ему манипулировать кусками молекул, достаточно создать устойчивый очувствованный образ, и растение подчинится. Магия, волшебство? Хмм...
Понятно, что, имея столь сильное средство воздействия на все живое, трудно удержаться от соблазна воздействовать и на людей, создавая соответствующие образы, вторую реальность. Ведь многие видят не то, что есть на самом деле, а то, что им хочется видеть. «Меня обманывать не нужно, я сам обманываться рад». Вот она, сила образа! Кстати, образ не сможет воздействовать, во-первых, на «черствого», то есть с пониженной способностью к восприятию, во-вторых, на «тупого», с пониженной способностью понимания, «въезжания» в то, что он видит и, в-третьих, на проницательного, кто хорошо разграничивает первую и вторую реальность. Но таких мало. Большинство ведутся на эльфийские сказки. Понятно, почему хуманы так настороженно относятся к эльфам.

Ну, вот, это все AD&D-шные домыслы, а что же в реале? Существуют люди, настолько похожие по своему восприятию, мышлению и творческому процессу на классических эльфов, что можно говорить об «эльфийском» типе личности. Со всеми вытекающими последствиями – от невероятной способности к постижению реальности до соблазна манипулировать людьми.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

Орчата в городе.

Sat, 18 Jun 2005 07:25:59 GMT

В ответ на это:
http://www.livejournal.com/users/knjazna/26423.html

Мой орчонок.

Орки созданы для войны, и потому воюют с кем ни попадя, если нет врагов – со своими домашними. Таков уж обмен веществ, адреналина и норадреналина хоть отбавляй, если преобладает адреналиновая реакция – имеем «крыску», которая, если загнать ее в угол, бросится на вас с жутким визгом и покусает не хуже собаки, если же норадреалиновая, то орчонок сам вас в угол загонит. В детстве у них любой стресс быстро завершается стрессовым переходом, то есть действием, если вы попробуете остановить малолетнего агрессора, он будет вырываться, засадит вам кулаком в глаз и каблуком – под колено, и все равно своего добьется – снимет стресс мордобоем. Второй способ достичь стрессового перехода – экстремальный спорт, хоть лазание по чужим садам, хоть гонки на байках, хоть езда на хвосте электрички. Этим они начинают заниматься лет в шесть-семь самое раннее, в двенадцать – самое позднее. Лучше всего их определить в спортивную секцию, борьбы или, по крайней мере, хоккейную, но никак – не легкоатлетическую, в тот же год, как отправите в школу. Тогда удастся избежать многих травм, а также – приводов в милицию. Свою дочь я пристроила на «славянку», когда ей исполнилось четырнадцать, а до этого еженедельно расписывалась в дневнике за замечания типа этого: «Избила на перемене мальчика, неоднократно ударив головой о стену». Спасибо учительнице, не стучала директору. А я сама к двенадцати нажила себе столько травм, сколько разве у профессиональных спортсменов к тридцати годам набирается, но заживало все исключительно быстро. Самое страшное для орчонка – пристраститься лазить по стройкам, ибо слишком любит рисковать и показывать свое молодечество.
Бо орк – существо стайное, коллективное, одобрение товарищей для него много значит. Выпендриваются друг перед другом, пока скорую вызывать не придется. В учебе некоторые орки очень даже успевают, особенно – в точных науках, и потому, что логика у них железная, и потому еще, что это здорово, когда двадцать пар глаз на тебя с восхищеньем и завистью глядят. И это притом, что хулиганят, как последние двоечники. Но упорный труд им тошен, когда не поняли с первого раза, нужен очень сильный стимул, чтобы перечитали, продумали, перерешали. Часто увлекаются химией, особенно когда что-то горит, дымит и взрывается. Если в костер неизвестным образом одновременно попали десять лампочек, пара аэрозольных баллонов и груда черепицы, не сомневайтесь – тут побывали орчата. Милая шутка с йодом и ацетоном – тоже типичный признак орчонка. Когда в школу три раза за четверть приезжает пожарная команда, значит, орчат в ней не меньше десятка. Малолетним пироманьякам стоит с первых же уроков рассказать несколько леденящих душу историй, тогда, может, хоть с аппаратом Киппа не будут баловаться.
Золотая лихорадка. Орк не только агрессивен, он еще и очень любопытен, и всякие блескучие штуковины любит. Лет в десять-двенадцать, а то и раньше начинаются хождения по свалкам, не от бедности, хотя и такое бывает, а в поисках интересных вещей. Причем действительно ценные вещи пропустит, а стеклянные шарики и стружку в цветах побежалости возьмет. Орчата постарше тащат домой сломанные электроприборы, притом, что как их чинить – не знают. Вне конкуренции «раздевание» автомобилей, что выкинутых, что – хозяйских. Но не надейтесь, что он вам свои находки покажет – взрослым орчонок не доверяет. Вы для него – что угодно от источника питания до десницы карающей, только не друг и не свой брат орк. Единственный способ заслужить доверие орчонка – хулиганить с ним вместе, причем – не раз и не два, а постоянно. Тогда, может быть, он вам и откроется. Хорошо еще, если вы читаете рэп, или рисуете на стенах и заборах настоящие графитти, или гоняете по ночам без глушителя, или торгуете пиротехникой. О, какая компания у меня тусовалась, когда я торговала так называемыми фан-товарами, то есть постерами и плакатами, а также майками и бейсболками с фотографиями или названиями групп (кстати, рок, панк и рэп собирают среди орчат примерно равное число почитателей). Когда же я доверила свою шевелюру одной орчонке и она сотворила из нее нечто весьма нетривиальное, тут уж я действительно стала «своей».
«Свой» и «чужой» для орка – понятие святое. В любой дворовой компании, регулярно дерущейся с такими же, но из других микрорайонов, орчат не меньше трети. Это – их мотор и стартер, подзуживающая и движущая сила. Бьет орк сразу на поражение, спаринговаться с орком опасно для жизни, если ты сам не орк и не огр. Часто набрасывается на противника намного крупнее и сильнее себя, и, бывает, побеждает. Логика: пусть сдохну, но хоть одного за собой на тот свет утащу. Если же нет возможности регулярно драться, юный орк начнет пить, причем в короткое время станет неизлечимым алкоголиком.
Обмен веществ позволяет ему употреблять «огненную воду» в гораздо больших количествах, чем всем другим «расам». У него и опьянение наступает позже, и похмелье слабее. Это – великий соблазн. Посему, спорт для орка – спасение, бо тренер даст по мозгам, если на тренировку с перегаром из пасти придешь. Еще хорошо, когда есть старший товарищ, вечно ковыряющийся в потрохах байков и автомобилей, и совсем здорово, если в его гараже собирается команда малолетних орчат – и домой всякую дрянь не тащат, а к нему в гараж, и хоть какое-то увлечение помимо драки появляется. С компьютерами, как с увлечением в противовес пьянке и драке, значительно хуже, там, во-первых, железо проще собирается, примерно, как детский конструктор, а, во-вторых, результат не впечатляет. Хотя, «комп-дитя помойки», особенно, если слеплен спустя рукава, обычно выходит из-под орочьих лапок. Орк-компьюторщик – не редкость, только вот доверять ему свою машину я бы не стала. Есть даже программисты-орки, причем, задачу поставить сумеют, а программу напишут так криво, что работать на ней невозможно. Терпения у них катастрофически не хватает.
Да, насчет обмена веществ. В организме орка любая пища сгорает в момент. Жрать орк хочет постоянно, причем ест все, даже явно несъедобное, вроде дешевых сосисок и привокзальных чебуреков, и ничего ему с того не бывает. Если сожрет что-то совсем уж тухлое, ну, проблюется, и дальше пошел. Отравиться орк может разве техническим спиртом и тому подобной химией. У родителей орчонка проблема не в том, чтобы он поел, а как бы не слопал все, что на семью на неделю приготовлено. Бывает, дитя просыпается ночью и прокрадывается к холодильнику, а утром не помнит, кто всю колбасу приговорил. Если нет колбасы, нажрется «китекатом», если нет и его, в ход пойдет размораживаемый для котлет фарш. Мне лет десять назад приходилось все время следить, чтобы дочь сырого мяса не налопалась.
Девочки-орки ведут себя, как мальчишки, или значительно хуже. Изобретательности у них больше, а шило в попке – острее. Правда, в отличие от мальчишек, умеют не попадаться на «горяченьком». Юбок не носят, одежду издирают в момент. В период полового созревания у полненьких тут же вымахивают нехилые грудь и зад, худенькие же долго остаются с мальчишечьей фигурой, что, впрочем, их не смущает. Вкус в одежде либо отсутствует полностью, либо – весьма своеобразный, ориентированный на форменную одежду и стиль «милитари». Безвкусица проявляется в кричащих расцветках нарядов, куче неподходящей бижутерии на всех частях тела и полной разностилице.
Орки, что парни, что девушки, созревают рано и, по созреванию, все время сексуально озабочены. Девчонки меняют парней, как перчатки, если только не влюбятся по самые уши в кого-то. Хотя они редко бывают красивы в общепринятом смысле, орчанки обладают магнетической привлекательностью для многих парней, часто совершенно неподходящих им по мировосприятию и характеру. Попытки парня «переделать» орку под себя терпят неминуемый крах.
Если орчанка не глупа, то обычно быстро продвигается по социальной лестнице, и становится руководителем среднего звена, даже не имея подходящего образования. Заканчивает вечерний или заочный, бо работать начинает рано, иногда с двенадцати-четырнадцати лет. Мальчишки – чуть позже, и не добиваются столь значительных успехов, по причине ветра в голове.

Откуда берутся орчата? Ну, хмм, известно, откуда... А если серьезно, то орка может породить только орк, даже если орки не оба родителя, а лишь один из них, ставлю три к одному, что ребенок родится орчонком. Социальная среда, как правило – рабочий поселок или городская окраина. Орчизм не сцеплен с полом, но орков-мальчишек родится значительно больше, чем орчанок. Весьма живучи, несмотря на склонность наживать себе травмы. Воспитывать их вполне реально и нужно, иначе получите кучу проблем, бо коллектив орков – изрядная ударная сила.

Вернулась.

Fri, 17 Jun 2005 17:45:53 GMT

Сейчас начну набивать инфой.

Хорошие ссылки по теме "Новейшее средневековье"

Sun, 01 May 2005 04:34:18 GMT

А так же хорошо забытое старое.

Юрий Носовский - "Начало инквизиции на Руси"
http://www.livejournal.com/users/yoriy_nosovsky/13112.html

Чудеса самовозгорания огня:
ссылки взяты из сообщества Анти религия ( http://www.livejournal.com/community/ru_antireligion/ )
Пасхальный огонь:
http://www.skeptik.net/miracles/pasfire.htm
Необжигающее пламя:
http://www.ah-razum.narod.ru/liter/ogon.htm

Пропаду на неделю из сети.

Sun, 24 Apr 2005 19:14:10 GMT

Кому не ответила - извиняйте.

Очаровательный рассказ. И ни слова о попах!

Wed, 20 Apr 2005 19:49:53 GMT

"Зомбификатор", автор - Дмитрий Ценев.

http://www.proza.ru/texts/2005/02/25-65.html

"Я вспомнил его самого и его слова. Адраник! Я заканчиваю свою первую – пусть короткую до смешного, наивную и некрасивую – книгу и приступаю на днях к следующей, начиная свой страстный путь к той единственной, в конце которой, возможно, я и поставлю, как вы с новым палачом хотите, точку. Если, конечно, мне осточертеет окончательно эта страшная и страшно любимая штука под названием «жизнь»."

«Корпорация Православного Действия» и прочие блохи в ход!

Tue, 19 Apr 2005 22:11:09 GMT

«3 августа 2004г. в Институте национальной стратегии состоялась презентация новой организации - Корпорации Православного Действия (КПД).
Выступивший со вступительным словом директор института Станислав Белковский (чья черная рубашка дополняла фашистские ассоциации названия новой организации) сообщил, что у КПД 24 учредителя – клирики и миряне Русской Православной Церкви. По словам Белковского, в России (да и в мире) "американский проект" терпит поражение, наступает "новейшее средневековье", и в этих глобальных переменах важную роль будет играть Россия, а следовательно, и ее Церковь.
Фролов призвал к "информационной православной контрреволюции".
Свящ. Владимир Вигилянский, продолжая медийную тему, заявил, что, раз православных больше половины в стране, должны быть федеральные православные телеканал, радиостанция круглосуточного вещания и толстая ежедневная газета.
Представитель ОВЦС прот. Михаил Дудко сообщил, что РПЦ принципиально не участвует в политике, поэтому как организация не может участвовать и в КПД. Но обещает "всемерно помогать".
Диакон Андрей Кураев, один из учредителей КПД, предположил, что симфония властей в отсутствие православного царства должна проявляться в связях Церкви со всеми влиятельными мирскими персонами от президента до поп-кумира.
Любовь Гармаш, ответственный секретарь Совета по взаимодействию РПЦ и Минобра, одна из главных лоббистов продвижения "Основ православной культуры", изгнанная из Министерства образования в момент реорганизации правительства (по мнению ряда православных активистов, именно как православная), говорила именно о православии и школе. В частности, она сказала, что закон требует обучать детей государственному языку, а изучить русский язык без русской культуры невозможно, следовательно – и без преподавания ОПК. Закончила Л. Гармаш тем, что выступления общественности не имеют особого смысла, так как требуются определенные решения власти.»

http://www.pravaya.ru/news/1478
13/11/2004
Похоже на то, что всего за несколько месяцев наша страна, в некотором отношении, вернулась в XVII век.
Причем произошло это усилиями избранного год назад парламента и по инициативе «партии власти».
Судите сами — за прошедшие два месяца дума приняла законы о реституции церковных земель, о запрете на употребление пива в общественных местах, о запрете на демонстрацию по телевидению сцен насилия и жестокости, о запрете на курение в тех же самых общественных местах.

Благодарю за ссылки на процитированные ранее материалы.

Tue, 19 Apr 2005 20:29:13 GMT

Сообщество "Анти Религия":
http://www.livejournal.com/users/ru_antireligion/

И Мика Скотта.

Надеюсь, он не обидится на меня, что поместила его стих в своем "Хвосте Хорхоя"...

Начало века. Вроде бы рассвет,
Асфальты розовеют понемногу,
Но меры нет, и веры больше нет
Ни людям, ни правительству, ни Богу.
Король-Рыбак купил себе острогу
И отказался оплатить минет.

Не золотом окрашена заря -
Сочится кровь сквозь облачную вату.
Лишь дюжиною лет до Октября
Прошедший век отметил эту дату.
Что ж, аккуратно получай зарплату,
Соль запасай, не трать ни спички зря.

Бежать - позорно. Оставаться - здесь?
И снова ноги, с головою споря,
В душе рождают призрачную смесь,
Где звон оков и вольный шепот моря,
И три старинных слова на заборе,
И пылкий град, и вдумчивая весь

В одном порыве цепко сплетены,
Дитя их страсти - вечный бег на месте.
«Начало века. Правила весны»,
Гласит сухой пунктир газетной вести.
Спасибо, Боже, за сосиски в тесте,
Что нам Твоею милостью даны.

Взято отсюда:
http://krysofor.fastbb.ru/re.pl?3-00000080-001-0-0-0-0-0

Когда РПЦ ведет себя, как тоталитарная секта.

Tue, 19 Apr 2005 20:10:39 GMT

“Я, раб(а) Божия, трижды каюсь и отрекаюсь от сатанинской пенсионной карточки, от ее компьютерного номера, всяких знаков и символов на ней. Требую, чтобы мою пенсию никому из родных не отдавали, на сберкнижку ее не переводили. Я требую навсегда исключить меня из списка пенсионеров нашего безбожного государства! Если будете присылать мне денежные довольствия, я подам на вас в суд!”
Таких заявлений, написанных как под копирку, в российских отделах соцзащиты уже более 500. Как оказалось, все эти послания пришли от разгневанных рабов Божьих из православного Боголюбовского женского монастыря во Владимирской области. Корреспондент “МК” отправился в обитель, чтобы воочию убедиться, насколько серьезна угроза массового психоза.
Узница Боголюбовской обители

Взято отсюда:
http://www.mk.ru/numbers/1568/article50939.htm

«Как же такое может быть, что моя Аленушка поехала по святым местам и пропала без вести?»

http://www.izvestia.ru/conflict/32831_print

Родители, будьте бдительны!